Когда-то давным-давно, году в 1990, если не раньше, мы были на даче у наших родственников. Ребенком я был замкнутым и малообщительным, вместе со всеми за столом сидеть не любил. А потому защищался от внешнего мира книжками. Но читать было особо нечего. Потом, когда мы поехали в следующий раз в то же место я прдусмотрительно запасся мемуарами Бисмарка, утченковским "Цицероном" и т.д. Но вот в тот раз под рукой ничего не было. Найденную случайно ужасную книжку Влади про ужасного Высоцкого я дочитал. И оставалось только с тоской изучать книжные полки на террасе у хозяев. Выбор был невелик - либо подшивка журнала "Юность", в котором Габриэль Гарсиа Маркес рассуждал о том, что СССР это удивительная страна, в которой 10 тысяч километров без единой рекламы "Кока-Колы", либо многолетняя подборка ежегодников "Советское Фото". Я без особых колебаний остановился на втором и на много часов погрузился в причудливый и сказочный мир советской фотографии. Впрочем, фотоальбомы я любидл с детства - ведь к чему книжка, если в ней нет ни картинок, ни разговоров?
Прошло 15 и более лет и я начал потихоньку, книжку к книжке, себюе эту серию приобретать. Смотрю я теперь на это дело уже не наивными детскими глазами, а как человек отягощенный пристрастием к культурологическими выводам. Поэтому я, разумеется, не мог не отметить определенную эволюцию образа реальности между 1971 и 1980 годами - мне первыми достались эти два альбома, а еще третий - моего года рождения, 1975. Я уже год хожу с мыслью написать об этом в ЖЖ. Зачем - не знаю. И вот собрался.
В качестве точек опоры взяты 1971 и 1977, так как олимпиадный 1980 все-таки слишком тяжеловесен, слишком "застоен" и потребует от нас экскурса дальше в 1980-е. А мне хотелось обратить внимание только на одну грань отразившегося в фотографии психологического сдвига.

Внимание - под катом 34 снимка общим весом в 9 мегабайт.



Советское Фото 1971


Ахломов. Затишье в Тикси


Балковский. Мартирос Сарьян


Бинде. Братья


Бородулин и Светланов. Горнолыжники


Гнисюк. Аллея


Житенев. Разлив


Кривоносов. Нежность


Крупнов. Зрители


Лебедев. Автографы асов


Медведева. Что-то будет...


Мейтчак. Мадонна Антарктиды


Награльян. Парад на Красной Площади


Нисневич. Скорая помощь


Ракаускас. Обстрел


Ракаускас. Отпускной мотив


Слюсарев. Двое


Васильев. Альпинисты

Сразу бросаются в глаза следующие характерные черты стиля 1971 - графичность, конструктивизм, увлечвение игрой в симметрии,и, в особенности в "пары". Взять "двоих" и начать обыгрывать сходство-различие между ними - это любимый прием фотографов этого года (Ракаускас пользуется им аж в двух представленных работах) - я еще взял не все примеры, но и приведенных достаточно. Обыгрвать парную симметирю можно и на сходстве, и на контрасте, и на игре черное-белое. В последнем случае игра в симметрию очень тесно смыкается с игрой в свет и тень, столь выразительной на портрете Сарьяна. А игра в свет и тень переходит в игру фигуры и фона, как в "Зрителях" Крупнова. Фигуравезде очерчена резко, главное, что привлекает фотографа в создаваемом им пространстве - это чувсто ритма, но сам этот ритм несколько, а иногда даже и сильно механистичен. Я не случайно говорю о конструктивизме - большинство работ раскладывается на четкие линии, простые формы, строго целесообразные ракурсы и приемы - без особого изощрения и мнерничанья и без всяких спецэффектов. Это, по сути, еще 1960-е годы с их роматничным культом "физиков", с неоконструктивизмом и нарочитой деэстетизацией в архитектуре и строительстве, с их верой в технику и обращенностью в 1920-е... Даже там, где ни игры с симметрией, ни светотеней нет, все равно господствует та же конструктивистская простота и одноидейность, - как в "Что-то будет" Медведевой или "Скорой помощи" Нисневича - снятой явно с точки зрения лежащего человека, человека, которому стало плохо и ему вызвали скорую, в этой связи люди в черном справа, надо сказать, выглядят довольно зловеще... При этом, заметьте, я не беру фотографий техники, где все и так понятно - механичность, техничность чувствуется именно в подходе к природе, даже к таким казалось бы немеханичнным существам как медведи. Еще одна характерная черта стиля-71 - это практически полное отсутствие лета, большинство работ этого года носят подчеркнуто зимний характер, - как, например, находящаяся на грани между официозом и фотошуткой работа Награльяна "Парад на Красной площади". А у Мейтчака, в "Мадонне Антарктиды" - эта зимнесть, стиля возводится в принцип, "сакрализуется" через шутливое обыгрывание. Не "зимние" работы в большинстве своем значительно слабее, невыразительней, - казалось бы можно связать это с объективными трудностями передачи цветного лета срествами черно-белой фотографии. Но нет, в 1973 году средняя температура по альбому значительно повышается, становится демисезонной, фотографы оттаивают. А пока даже их юмор, - это холодный, чопорный, утонченный юмор интеллектуалов шутки хороши своей безукоризненной сдержанностью и точеностью, девушки прекрасны своей прохладной и тонкой, пожалуй даже слишком ттонкой, до синеватых прожилок, красотой. Мне уже как-то приходилось писать о различии "летнего" и "зимнего" стилей в советской архитектуре и культуре, той же темы касался в "Культуре-2" Паперный, так вот стиль "Советского Фото - 1971" - это запоздалый триумф шестидесятничества и его "зимнего" климатического ощущения, парадоксальным образом принесенного "оттепелью".
Пройдет всего пара лет и все начнет меняться. Фотографии оттают, симметрия нарушится, ритм станет более затейливым. Реальность перестанет быть механистичной, а графика потребует все большего и большего числа полутонов. Потом, в 1975, в год моего рождения, в эту фотореальность ворвется цвет. Сначало робко, пастельными тонами, в которые оказывается выкрашена и тундра, и среднерусский лес, и космонавт Терешкова, и юная красотка под гжельской тарелкой. В 1975 красный цвет еще смотрится на этих фото вульгарным гостем, - а зеленый всегда с присинью. Но вот - проходит еще два года, и у многих фотохудожников красный, желтый, золотой, вступают в свои права, пожар и вулкан становятся неисчерпаемым источником вдохновения. Правда такие фотографии я все же не брал, ограничившись, для удобства сравнения, более графичными и спокойными.


Советское Фото 1977


Гаврилов. Лицом к лицу с человеком


Голосовский. Здесь мой дом


Грибов. Иду на грозу


Ищенко. Редькин. Чин-Мо-Цай. Из серии Якутия-77


Ищенко. Редькин. Чин-Мо-Цай. Из серии Якутия-77


Корешков. Настойчивость


Ковалев. Молодожены


Крейцберг. Близость


Лидов. Атака


Люляев. Апрель на Байкале


Мацияускас. Из цикла На сельской ярмарке


Носов. Расселся


Петрухин. Школа искусств


Поляков. Русская рябина


Ракаускас. Из цикла Цветение


Рыжков. Эквилибрист


Сафронов. Покинутый

В альбоме 1977 бросается в глаза, конечно, огромное количество официозных фото. Леонид Ильич там, Леонид Ильич с Луисом Корваланом сям, Советская Конституция принята, молодой человек приехал на БАМ, она ему дала на рельсах и вот у них свадьба, заслуженные хлеборобы и орденоносные заводские домны. Появляется и откровенный, я бы сказал "интуристовский" глянец - наподобие "алмазного" фото из Якутии. Очень много, как я уже и сказал, игры с красным цветом - цветом огня, вулкана, пожара... Но не в этом суть - от конструктивистских схем и механизмов 1971 не остается ничего. Даже признанные их мастера, как Ракаускас, делают что-то совсем иное - предельно сентиментальное, пронзительное, с мягким, совершенно не формальным юмором. Я бы сказал - юмором натуралиста. "Натурализм", погруженность в природу, растворение в ней, приходят к 77-му на смену конструктивизму-71. Мало ухватить олененка в воде как Гаврилов, устроить почти по японски любование подмороженой рябиной как Поляков, увидеть Байкал на самом переломе от зимы к весне как Люляев... Даже обожаемую конструктивистами технику оказывается можно не просто вписать в природу как в пейзаж, как в фон, а заплести в единый процесс, в противостояние (и вулканы, и пожары оттуда же) - феерический пример - "Иду на грозу" Грибова, где техническое и природное, электричетво машины и электричество неба соединены в некое нерасторжимое целое. За природой признаются отобранные у нее конструктивистами права. В той же "глянцевой" якутской серии - трудно сказать, какая сила сильнее - река Лена, сплавляемый по ней поток бревен, или кнтролирующие сплав хрупкие, но отважные буксирчики. Тому, что есть в природе приписывается человеческая рациональность, почти техничность,хотя техничность живая, разумная, характерная, как мишке в "Настойчивости" Корешкова, а в человеке интересны живые эмоции, характер, как у девочки которая то ли утверждает, то ли защщает свой дом в работе Голосовского. Там, где всплывают прежние приемы, они служат как раз тому, чтобы подчеркнуть нетехничность, нерегулярность бытия. Две симметричных лошадки у Мацияускаса только оттеняют повернувшегося к нам спиной и совершенно несимметиричного крестьянина, мотоциклист-эквилибрист у Рыжкова бросается в глаза как раз своей "беззаконностью", своим састерством превосходящим границы техники, ео игра - это часть игры природы, на фоне которой он совершает свой кульбит. Игра света и тени в "Атаке" Лидова передает ярость, напор, движение, и непредсказуемость ритма, непредсказуемость следующего удара. Человек 1977-го, времени, когда восторжествовал этнический ренессанс 1970-х, когда главным серьоезным чтением стала проза деревенщиков, когда любить свою природу и культуру стало "орошим тоном", это человек прежде всего естественный, эмоциональный - чуть нелепый, как "Молодожены" Ковалева, в чем-то даже "животный", по "толстовски" животный, как молодая мать в "Близости" Крейцберга или та же "домовитая" девчушка у Голосовского. И юмор у этих свободных от формальностей людей тоже более свободен, менее затянут и брутален, - как например "Расселся" Носова или "Школа искусств" Петрухина. Это мир, в котором нет страха перед "нелепостью", потому что ассиметричность, раскрепощенность совсем не есть нелепость. Не случайно, что именно в эту пору входит в моду раскрепощенная, вульгарная, но еще живая и талантливая Пугачева, не ставшая еще жалкой упыристой карикатурой на саму себя.
Где-то до 1980 года этот процесс, который можно было бы обозначить как сдвиг СССР к постмодернизации и постиндустриализации идет полным ходом, естественный человек торжествует над механикой модерна, а механика встраивается в органику, сливается с нею. Что произошло потом для меня во многом загадка. То ли СССР для этой "постмодернизации" не хватило "смыслократических" ресурсов, то ли самых обыкновенных, материальных, то ли где-то была диверсия на производстве, то ли механистичная бюрократическая система оказалась неспособна на социальную трансформацию. Но, так или иначе, это "оживление", эта натурализация, которая и тогда и сейчас выглядели в общем довольно симпатично и по доброму оказались похоронным колоколом советской технической цивилизации. В споре летчика с грозой гроза выиграла...

А на прощание парадокс. Обложки двух обсуждаемых нами альбомов находятся в строгой оппозиции с их внутреннем временем года и общим настроением. Убедитесь сами: