Александр Елисеев, критикуя Сергея Бабурина за провозглашение концепции «полиэтнической русской нации», пишет: «Кстати, о нациях. Мне не удалось посмотреть передачу "Что делать?" с Третьяковым, которую крутили по "Культуре" этим воскресеньем. Говорят там Холмогоров отождествил нацию и этнос. Если так, то ему респект. Ранее он придерживался как раз политического национализма».

Когда я это читаю, то лишний раз убеждаюсь, что не стоит мне быть теоретиком и вообще не стоит ничего писать, поскольку выразиться ясно я, видимо, не способен, а мои теоретические построения слишком сложны для восприятия и сколько-нибудь адекватной передачи.

В своей статье, на которую он ссылается, Александр приписывает мне «политический национализм», коего я не придерживаюсь и никогда не придерживался. А те, кто пересказывал содержание программы, приписали мне «отождествление нации и этноса», коего я так же не придерживаюсь и никогда не придерживался. Из чего следует, что когда я высказываюсь о национализме, то мои попытки дать его достаточно сложную формулу, разбиваются о то, что каждый их понимает «в меру своей испорченности», в рамках уже установленных дихотомий. Что ж, попробую еще раз.

Национализм «по версии Холмогорова» является не «гражданским» и не «этническим», а историческим национализмом, коль скоро он рассматривает нацию не как граждански-политическую и не как этно-культурную общность, а как общность историческую. Любой другой взгляд на феномен нации мне представляется ошибочным и внутренне противоречивым.

Очевидно, что нация не является произвольным объединением лиц с общим гражданством. Никогда и нигде не являлась.

Прекрасный тому пример – Франция, которая формально строила гражданский национализм, но, по сути, этот национализм с самого начала был жестко структурирован определенными культурными и языковыми требованиями. Да, этнический еврей мог быть французом, но для этого он должен был говорить по-французски и быть вписан во французскую культуру на ту же глубину, что и потомок бретонских крестьян, - как Бергсон, Марк Блок или Морис Дрюон. С этим связана проводимая в течение многих десятилетий «голлистская» антиизраильская политика – французов категорически не устраивало появление у евреев второй идентичности. Когда французская «гражданская нация» столкнулась с расовым и религиозным вызовом, то немедленно появились такие фигуры как Ле Пен, Бриджит Бардо, Никола Саркози (венгерский еврей однако) и т.д., которые и представляют собой французский взгляд на нацию. Им противостоят не «гражданские националисты», а те, кто вообще против нации, кто выступает за размывание и потерю нации – какой бы то ни было, гражданской или этнической.

Прекрасным примером несостоятельности гражданского национализма стало положение в Африке после деколонизации – произвольные «нации», созданные в произвольных границах, все как одна провалились. То же самое в более мягкой форме произошло и в Латинской Америке, там произвольные нации также оказались в состоянии перманентного кризиса, длящегося уже почти двести лет. Им приходится создавать себе историю и некие опорные точки идентичности, чтобы подняться хотя бы на них, но все равно подняться толком не удается, особенно разнородным гигантам вроде Мексики, Бразилии и Аргентины, у наций средней величины – Чили, Кубы, теперь вот Венесуэлы, это получается пока гораздо лучше. Но большинство латиноамериканских наций по прежнему, несмотря на двести лет независимого существования, с трудом обретают свое лицо. Кто такие эквадорцы, уругвайцы, гватемальцы или барбадосцы? Вы не знаете? И я не знаю, хотя охарактеризовать черногорцев, албанцев, словаков или корсиканцев человеку с известным уровнем образованности труда не составит.

Можно взглянуть на это дело и с другой стороны – для выраженных больших этнических групп долгосрочный политический раскол не оказывался основанием для оформления в разные нации. Пример на тысячелетие раздробленной Италии или арабов на Ближнем Востоке, говорит сам за себя. Если двум людям одного этноса и одной культуры выдать разные паспорта, то не факт, что даже внуки их внуков станут от этого представителями разных этносов.

То есть уравнение – «нация = гражданство и политическое сообщество» - это явная ахинея и Александр напрасно приписывает мне такую глупость.

Столь же очевидно, что нация не является этническим сообществом, поскольку, в противном случае, было бы верно и обратное – «этническое сообщество является нацией».

Между тем это с очевидностью не так. Являются ли нацией африканские пигмеи? Являются ли нациями индейцы Амазонии? Уместно ли говорить о нациях эскимосов, алеутов или огнеземельцев? Очевидно, что нет. Интуитивное представление о нации, которое у нас есть, попросту вопиет против того, чтобы называть эти этнические сообщества нациями, хотя все они – весьма и весьма оригинальны в плане культуры, их этнические границы труднопроницаемы и они как мало кто чистокровны и автохтонны. Так что наичистокровнейший «этнос для себя» для создания нации оказывается недостаточным.

Теперь посмотрим с другой стороны, - если допустимо отождествлять нацию и этнос, то каждое этническое различие было бы вместе с тем и различием национальным. То есть любая относительно экзогамная и культурно своеобразная группа стремилась бы к оформлению в этнос-нацию. Баварцы, бретонцы, казаки, поморы, южные китайцы, не говоря уж о совсем тяжелых случаях, вроде многочисленных индийских племен в той же Индии. Однако даже в Индии в пределах индуистского сообщества национальная интеграция явно доминирует над партикуляризмом, в России проблемы с этническими различиями в среде русских вылезают только в годину смуты и легко подавляются, «отщепить» пока удалось только гомункулюса «украинцев». В Европе партикуляризм давили, в том числе и весьма жесткими мерами, но и без этих мер тяготение к крупным национальным сообществам стояло на первом месте, как в той же Германии, баварец и пруссак по очень многим параметрам были представителями разных этносов, мало того, их разделяли политические границы, - казалось бы все условия для оформления разных наций налицо – и гражданское и этническое. Однако фактом оказалась единая Германия, поддерживающая тезис о своем национальном единстве весьма решительно.

Так что отождествить нацию и этнос не получается. Точнее получается только у тех псевдо-националистов, которых вообще не заботит вопрос об истине, которым нет дело до какой-либо реальности и которые говорят и думают на уровне лозунгов.

Итак, если «совсем не этнос» - то есть политическое сообщество, нацией не является, но и «просто этнос» нацией тоже не является, то что же нацией является? Я утверждал, утверждаю и буду утверждать, что нация – это этнос, выступающий в качестве единого исторического субъекта. Определяющим моментом для нации является совместное осознание своей исторической субъектности, причем не ситуационной, а долгосрочной – и в прошлом и в будущем. Этого подчеркивания мною исторического начала нации Александр в своей критической статье и не заметил, приписывая мне «политический национализм» (ну или я не знаю, можно конечно сводить историю к политике и считать все историческое политическим, но мне это кажется странным и абсурдным).

Нации начинаются с того порога, с которого начинается историческое сознание. Мало того, нация является основополагающей категорией этого исторического сознания. Именно поэтому пигмеи, живущие вне исторического времени, - не нация, а уже про зулусов этого сказать нельзя. Как минимум с Чаки зулусы живут в осознанном историческом времени и дают это понять окружающим. В той же Африке наблюдается значительное различие между теми странами, которые получили независимость сравнительно легко и без борьбы, по факту роспуска колониальных империй, и теми, которые накачали себе какую-никакую историческую субъектность в этой борьбе – как алжирцы, мозамбикцы, ангольцы. Чем интенсивней историческая жизнь того или иного этноса, тем более он оказывается соответствующим тому, что в нашем интуитивном представлении отождествляется со словом «нация».

Национальное самосознание проявляется именно на исторических, а не этнических границах. Тому есть великолепный пример – Япония. Никаких актуальных поводов для ощущения своей этнической границы у японцев не было. Они всегда жили очень изолированно, охотились за айнами и издалека смотрели на китайцев и корейцев. Поэтому, казалось бы, их этническое и национальное самосознание должно было быть очень сильно ослабленным, поскольку изоляция, отсутствие пограничных ситуаций, должна была бы способствовать расслаблению. Но не тут-то было – стоило европейцам сунуться в Японию в XVI веке, как оказалось, что с чувством национальной гордости и с понятием об этнической границе и национальной солидарности у японцев все в порядке – христиан быстренько перебили, голландцев загнали на остров в Нагасаки… А когда в XIX веке изоляция оказалась невозможна, японцы споро выдвинулись в число передовых наций мира, где и по сей день прибывают. Мало того, с точки зрения классического национализма образцовая нация – моноэтническая, монокультурная, воинственная и высокоорганизованная. Можно, конечно, сказать, что дело тут в моноэтничности. Но немало других моноэтничных общностей такого результата не добились. Можно, конечно, сказать, что другие результатов не добились потому, что у них не было такой образцово показательной изоляции? Но ведь изоляцию тоже надо создать и поддерживать, даже на острове – ни на Мадагаскаре, ни в Британии такого не произошло – в Британии оказалось две нации, достойных величия и места в истории, а на Мадагаскаре – ни одной. Японцы смогли оказавшись на своем изолированном острове жить очень насыщенной, увлекательной исторической жизнью, у них не произошло провисания исторического темпа, они не только культуру, но и достаточно самобытную цивилизацию смогли развить. И, в итоге, блестяще оказались подготовлены к положению современной нации. Оставайся они просто народом изолянтом на острове, но с низкой интенсивностью исторической жизни, быть бы им сейчас американской или русской колонией.

Скажу более того. Один и тот же этнос вполне может разбиться на несколько исторических субъектов, несколько наций, а потом вновь консолидироваться под влиянием хода истории в единую нацию. Блестящий пример этого – древние греки. Единый народ (хотя и включающий несколько племен), единая культура, единая цивилизация и при этом совершенно особое понимание своей исторической субъектности у разных его частей – прежде всего противостоявших друг другу спартанцев и афинян. Сказать, что спартанцы и афиняне – два разных этноса – язык не поворачивается, хоть одни дорийцы, а другие ионийцы, но чувство различия тут не столь велико. Сказать, что они одна нация? Невозможно – это два мира, две системы ценностей, два самосознания, две гордости, Они смотрят друг на друга, как в Европе смотрели друг на друга англичане, французы и немцы. Мало того, формы соперничества в новой Европе во многом копировали именно внутригреческие. Англичанин Джордж Грот один из первых отождествил Англию с Афинами. Затем немецкие историки начали отождествлять Германию со Спартой. Что для этого было достаточно оснований – легко убедиться, достаточно прочесть знаменитую «Речь Перикла», сочиненную Фукидидом, это образцовое изложение того, что на современном языке именуется «национальной идеологией». Вообще, влияние античного примера сотрудничества и противостояния полисов и союзов полисов на формирование системы новоевропейских наций явно недооценивается. То, что греки противостояли персам не как нация-нации прекрасно показывает Геродот – для него существуют не два государства, не два народа, а два фактически разных космоса – эллины и варвары, издревле состязающиеся друг с другом – мол варвары у эллинов сбондили Елену по волнам, а эллины им ха это сожгли Трою, а потом пришли Дарий и Ксеркс, чтобы отомстить за Трою. А вот дальше интересней – в IV веке, когда греки уже утомили себя бесконечными полисными войнами появилась идея противостояние миров национализировать – мол эллины должны объединиться и все совместно отмстить Персам за сожженные полтора века назад храмы. Из чего, в итоге, и выросла идея македонской монархии как национальной эллинской монархии, ведущей греков в поход против персов. Вот с этого исторического рубежа греки, пожалуй, действительно смогли отождествить нацию и этничность, причем на достаточно долгий срок.

Думаю на этих примерах моя мысль стала более ясна. Нация – это историческая форма существования этноса, исторический субъект, и в этом качестве она может быть как больше, так и меньше этноса. Её объем может в разные исторические эпохи существенно меняться в зависимости от того, кто в этот субъект интегрирован, а кто нет, кто втянут в единую историческую жизнь этого субъекта, а кто остается в стороне.

Скажем, как обстоит дело с русскими? Сейчас историческая субъектность русских сильно сжата. До границ РФ, с вычетом даже в этих границах из нации всех тех, кто отождествлять с нею себя не хочет – как причинам своего иноэтнического происхождения, так и по причинам чисто идеологическим, когда какой-нибудь студент «антифа» заявляет, что он – «скиф» или «ингерманландец». Историческая субъектность русских сжата до своего «ядерного» состояния, причем искусственно заострена против ближайших соседей, поскольку один из основополагающих фактов нашей сегодняшней жизни – это «великое переселение народов» в границы РФ еще уже – в традиционно моноэтнические русские области. Для нас, русских, это огромная проблема и огромный вызов, это один из основных фактов нашей сегодняшней истории. Разумеется, историческая субъектность русской нации будет конфигурироваться так, чтобы сплачивать всех пострадавших от этого «великого переселения» и исключать из нации тех, кто так или иначе с ним связан.

Поэтому обывателя никак не убедишь, что в силу разницы гражданства между приехавшими в Кондопогу чеченцами и приехавшими туда же таджиками или азербайджанцами есть разница в гражданстве, что одни «нерусские» потому что не граждане РФ, а другие «русские» - потому что граждане РФ. Будет чувствоваться явная ложность обеих половинок этого утверждения. Поскольку те, кто теперь не граждане РФ еще недавно были гражданами СССР и с этой точки зрения были ничуть не менее «русскими» чем дагестанцы и адыгейцы. С другой, давно живущий в каком-нибудь русском селе азербайджанец, уде притершийся, для обывателя куда более «русский», чем недавно приехавший чеченец, если между ними и будет сделано различие, то скорее в пользу «местного» азербайджанца, нежели в пользу пришлого чеченца. Но, в целом, за пределами русской национальной идентичности волей-неволей оказываются все народы, которые интенсивно перемещаются, или теснят русских, даже если остаются на месте. И тут разница между грузинами, армянами, азербайджанцами, узбеками, китайцами, чеченцами, дагестанцами и, мало того, калмыками и татарами – оказывается не столь существенной. Последние, конечно, никуда не едут, но, оставаясь на месте, давят русских достаточно интенсивно и попадают в ту же обойму. Соответственно, если начать уговаривать русских что «все мы единая русская нация» в данных исторических условиях, то нам скажут «не брат ты мне, гнида черножопая» и будут совершенно правы.

При этом, в отношении народов, которые никуда не двигаются и никого не двигают, восприятие остается прежним – советским и российско-имперским, вряд ли кто станет объяснять удмурту, что он «не русский» потому как в этом случае придется сдать в архив как минимум автомат Калашникова – русское оружие изобретенное удмуртом (хотя вот правда, у меня, как у чуть-чуть мордвина оппозиция «удмурт=не-русский» никак не выстраивается, у кого они получаются с легкостью, обычно оказывается в подкладке совсем другая оппозиция «нееврей=гой», просто для своего удобства они «еврея» тут заменяют «русским»).

Причем дело тут не в расе, точнее не только в ней. Скажем представители народов Севера в большинстве своем монголоиды, - однако за исключением начавших себя вести в последнее время не очень хорошо якутов (впрочем мы в Москве об этом очень мало знаем), в интуитивную категорию «нерусских» они не попадают, оставаясь как и в старые добрые времена, где-то на этнической границе – и непохожи, вроде, и, при этом, наши… Хотя казалось бы – русскому национальному присутствию в Сибири чуть больше 300 лет.

Поэтому говорить что «русские это все кто живет в России» или «русские это все граждане России» так же бессмысленно, как говорить, что русские это «восточные славяне». И то и другое окажется неверным, особенно если «теоретика» столкнуть с реальными русскими, которые и за излишнюю широту и излишнюю узость могут послать по матери. Факт состоит в том, что русскую нацию составляют не все, кто живет в России и имеет российский паспорт. Но среди тех, кто живет в России и имеет российский паспорт в состав русской нации входят, по счастью, несколько больше людей, чем получилось бы по расовым законом яровратов и прочей удобно устроившейся в «русских националистах» жидовни. И из этнически нерусских русское национальное дело предали – по счастью, еще не все – особенно это относится к финно-угорским народам, у которых с русским этносом одна общая беда и у которых будущего без нас нет. При этом. Не надо забывать и о том, что русскую нацию составляют не только те, кто живет в России и имеют российский паспорт. Что четверть нации от нас отколота и требует от нас срочных мер по воссоединению.

И еще не следует забывать, что завтра, в силу исторического характера нации все может измениться. Есть те, кто хотел бы пустить национальный раскол по тонким внутриэтническим границам внутри самих русских. Таких надо просто брать и тупо раскатывать в асфальт, без разговоров, сантиментов и диалога – как их раскатывали некогда те же французы. Есть, с другой стороны, возможности выхода русской нации за отведенные ей границы резервации РФ и русских диаспор в соседних странах. Та же проблема непризнанных государств, это проблема готовности некоторых народов за пределами РФ не просто считать себя частью русской нации, но и активно «играть» на ее стороне. Если таких активных элементов, готовых отождествлять себя с русскими будет в сопредельных странах не меньше, а больше, то это послужит к нашему благу. И причитания об «этническом национализме» тут так же вредны, как и доктрины «политического национализма».

Вот все как-то так. Наверное опять в моей позиции никому и ничего яснее не стало. Ну уж извините.