Языческий империализм..
Понравившийся первыми четырьмя сериями сериал "Рим" к середине первого сезона вогнал в тоску, а когда был досмотрен на двд до конца - в ярость.

Сериальная логика, даже при том, что изначально система пресонажей была задана относительно соответствующая действительности, в итоге все равно привела к тотальному изнасилованию исторических фактов и исторической логики.

Общее конечное ощущение - современному американцу и британцу дали понять, что можно жить так, как жимли древние римляне - в наглую трахаясь, без зазрения совести убивая направо и налево (главное - безнаказано), веруя в языческих богов, презирая евреев и их единого бога, а сильные мира сего могут еще и превращать народы и армии в свои игрушки...

Тотальный триумф свободного секса, конопли и чайлдфри идеологии, перенесенный зачем-то в Рим.

Для того, чтобы создать такую картину пришлось пожертвовать сущими мелочами - римской добродетелью и античной риторической культурой. То есть теми двумя столпами на которых и держались на самом деле и Республика и Империя.

С добродетелью обошлись просто - превратили великую Октавию - одну из самых благородных и добродетельных женщин в истории не только Рима, но и вообще, превратили в шлюху, трусиху и наркоманку, трясущуюся перед своей мамашей.

Мамашу, Аттию, благородную римскую матрону, которая, ксати, на протяжении почти всего периода показанного в сериале была замужем, превратили в дрюоновскую Маго Артуа, которая ради своих амдиций и интриг (и прежде всего - борьбы с Сервилией) втягивает Рим в катастрофу.

С риторикой разобрались еще изящней. Попросту проигнорировали. Оказывается римские граждане это стадо баранов, которым управляет знать, плетущая свои закулисные интриги...

Это, кстати, очень частое мнение, которое сквозит даже сквозь тексты профессионалов-антиковедов.

Между тем, зарубите на носу, античная политическая культура была культурой публичной речи и театрального жеста. Никаких других инструментов добиться власти, влияния и политической победы попросту не было. Даже огромная армия не гарантировала того, что приказы будут исполняться, поскольку самой армией тоже можно было управлять лишь с помощью убеждения.

Достаточно открыть "Гражданские войны" Аппиана и сравнить ту политику, которую описывает он и ту, которую сняли сериальщики. В сериале меексиканские страсти и семейные разборки. У Аппиана речи, речи, речи, речи, речи, бесчисленные речи, публичные обращения и жалобы, игра на публику...

Вот представьте себе, что было бы, если бы ЖЖ представлял собой настоящую республику. Привлечь всеобщее внимание и добиться власти можно только с помощью постингов и жжшных склок. У тех, кто был тысячниками скажем до 2005 конечно, есть преимущества аристократии, но их тоже надо защищать - опять же в основном с полмощью речей, публичных действий, ну еще подкупа. Армии и политические партии - это закрытые коммьюнити, которые совместо и дисциплинированно выступают в серьезных ситуациях, но чуть что военачальник сделает не так и там тоже начинается мятеж. И снова надо уговаривать, уговаривать, уговаривать...

Вот представив, а еще лучше прожив такое вы и в самом деле что-то поймете в античности, в Риме и в тамошней жизни и политике.

А так, сняли в очередной раз полное говно в духе 300 спартанцев, свидетельствующее лишь об одном. Определенные силы на Западе и впрямь хотели бы отказаться от политкорректности и стерильности во имя некоего более свободного образа жизни, который можно представить как эвокацию античности. Но вот только к подлинной античности, с ее действительным чувством долга, с мыслью о том, что нравственность - это не пустой звук и с ее публичностью и риторичностью все это ничего общего иметь не будет.

P.S. Вот скажем, какими методами велась борьба Антония и Цезаря Октавиана:

Антоний привел к своим друзьям кое-кого из своих телохранителей, которые были якобы его помощниками, когда Цезарь злоумышлял против него. Неизвестно, была ли это клевета с его стороны, или он действительно так думал, или он узнал о посланных по лагерям и перевел на свою личность то, что было направлено против его дела. Как только эта весть обнаружилась, поднялся большой шум всюду, и произошло большое возмущение. Немногие более вдумчивые знали, что жизнь Антония полезна Цезарю, даже если он ему вредил, так как его боялись убийцы. Если бы он умер, им было бы менее опасно отважиться на все, так как они получали широкую поддержку сената. Так рассуждали более разумные. Большинство же, видя, как ежедневно Цезарь страдал от обид и какие лишения он нес, считали довольно вероятной эту клевету и считали, что грешно и невыносимо, чтобы жизнь Антония, консула, подвергалась опасностям. Цезарь, однако, выбежал к ним тогда, когда они были в таком настроении, с бешеным гневом и кричал, что он сам подвергается преследованиям со стороны Антония за свою дружбу к народу, которая все еще являлась единственным его достоянием. Подбежав к дверям Антония, Цезарь кричал то же самое, призывал богов в свидетели, произносил всякие клятвы, вызывал его на суд. Когда никто не вышел, он сказал: “Я готов судиться перед лицом твоих друзей”, и с этими словами вбежал к нему. Когда его задержали, он кричал и бранил дверных сторожей, не допускавших, чтобы неправота Антония была доказана. Уходя, он призывал народ в свидетели, что если с ним что-нибудь случится, пусть знают, что он убит Антонием. Он сказал это с большой страстностью, и толпа изменила свое отношение к нему. Она раскаивалась в прежнем своем мнении.

А вот немного о взаимоотношениях военачальника и солдат:

К Антонию в Брундизии прибыло четыре из находившихся в Македонии пяти легионов. Упрекая его в том, что он не мстит за убийство Цезаря, они его без обычного приветствия повели к трибуне с тем, чтобы он в первую очередь отчитался перед ними. Он не сдержался, а стал бранить их за неблагодарность: ведь он их вывел из Парфии в Италию! Упрекал он их в том, что они в то время, когда дерзкий мальчишка - так он называл Цезаря - подослал к ним людей, чтобы их подкупить, не выдали этих людей. Но он их сам найдет, а войско поведет в присужденную ему счастливую Галлию и каждому из присутствующих подарит 100 драхм. Они засмеялись над этим скромным обещанием, а когда он рассердился, они еще больше стали шуметь и разбежались. Антоний встал и сказал только следующее: “Вы научитесь повиноваться”. Он узнал у военных трибунов имена мятежных солдат - в римских войсках всегда записывали нрав каждого отдельного солдата - и по военному закону бросил жребий; однако он не казнил целиком всю десятую часть войска, а только часть ее, полагая, что он их таким путем быстро устрашит. Но это вызвало в них не страх, а скорее гнев и ненависть.
Это заметили те, кого Цезарь послал, чтобы подкупить солдат Антония. Тогда они разбрасывали особенно много прокламаций по лагерю, указывая, чтобы солдаты, вместо скаредных обещаний Антония и его жестокости, вспомнили о первом Цезаре, о помощи теперешнего и о богатых его раздачах. Антоний разыскивал этих людей, обещая большие деньги за их выдачу, и угрожал тем, кто их укрывал. Когда же он никого не изловил, он рассердился, что все войско их покрывает. Сообщения о том, что делалось Цезарем в колониях и в Риме, взволновали его; он снова выступил перед войском и сказал ему, что он удручен всем случившимся, а именно, что пришлось под давлением военной необходимости применить казнь, но что казнены немногие вместо многих, которым полагалась казнь по закону. Они ведь знают, что Антоний ни жесток, ни скареден. “Но прочь, - продолжал он, - всякое взаимное недовольство; пусть оно успокоится на этих преступлениях и наказаниях. 100 драхм я велел вам выдать не как награду - это ведь не соответствует удаче Антония, - а скорее как дар в честь первой нашей встречи. Необходимо подчиняться ему согласно закону отцов и военному закону, как в данном случае, так и во всех остальных”. Таковы были его слова; но он ничего не прибавил к награде, чтобы не казалось, что он, полководец, уступает солдатам. Они же взяли деньги или потому, что передумали, или из страха. Антоний сменил их трибунов или потому, что все еще гневался на мятеж, или не доверял им по другим причинам. Остальных солдат он принимал по мере необходимости и отправлял одного за другим по побережью в Аримин.