Дорабатывая для печатного издания идеи "Оси мировой истории" дописал фрагмент касающийся древних греков, византии и средневековой Европы и папства. Думаю они достаточно интересны, чтобы стоило их повесить здесь. Особенно меня самого встряхнула мысль о политико-символическом значении иконоборческого спора.

( читать про эллинов, ромеев и латинян здесь... )


Лишь в Риме, где универсальная имперская организация сочеталась с уважением частной свободы Христианство могло быть осуществлено как религия исповедуемая сперва частными людьми, однако достигающая всеобщего, универсального значения и способная опереться на силу государственной власти.

Однако эта христианизированная власть не была властью деспота. Обращение Константина Великого было обращением частного человека, однако достаточно авторитетное и для правительственного аппарата Империи и для её граждан. Романско-христианский синтез, породивший Империю Ромеев был основан на парадоксальном сочетании этих двух начал — Православие стало всеобщим и универсальным исповеданием империи на том основании, что граждане Империи как частные лица были христианами. Имперская организация сплелась с церковной через идею тождества гражданина и христианина при первенстве церковной идентификации. Византизм был социальной проекцией Халкидонского догмата о «неслитном, неизменном, нераздельном и неразлучном» соединении совершенного Божества и совершенного Человечества в Богочеловеке Христе при первенстве божественного начала.

«Бог всегда на первом месте, а человек на втором: Бог ведет, человек ведом; Бог спасает, человек спасается; Бог освещает, человек освещается; Бог просвещает, человек просвещается; Бог действует, человек содействует…» - такой формулой выражает это соотношение выдающийся православный богослов преподобный Иустин (Попович) .

Но также как во Христе в Его земной жизни видимо было тело, душа же проявлялось через телесное действие, так и в Империи Ромеев имперское начало и власть императора выдвигались на первое место по сравнению с церковной организацией. Церковной организацией, но не Церковью, ибо и император, и все подданные от крестьянина и монаха, до высших сановников и патриарха были в равной степенью Церковью и осознавали себя как слуги Христовы.

Не случайно, что центральным догматическим спором, утвердившим становление классического византизма и догматического Православия, был спор иконоборческий. Иконопочитатели сразу же разглядели в политике императоров-иконоборцев не только покушение на действительность идеи боговоплощения, но и угрозу подлинному византийскому церковно-имперскому строю. Если Богочеловек-Христос не изобразим по своей человеческой природе, то «неизобразима» по своей социальной природе и Церковь. Её богочеловеческий организм не может иметь своей социальной иконы в строе Христианской Империи. Такой исход вполне устроил бы иконоборческих императоров, которые стремились сделать Империю сильным светским милитаристским государством (идея сколь благонамеренная, столь и недальновидная), но для православных и со стороны священства и со стороны царства подобное отрицание политической «изобразимости» Тела Христова представлялось ересью. И не случайно именно разгром иконоборчества, Торжество Православия, начали период «классической» Византии (849-1204).


( Read more... )

(5 comments |comment on this)

(6 comments |comment on this)

(5 comments |comment on this)

(3 comments |comment on this)

(2 comments |comment on this)