Митр. Стефанъ Яворскій († 1722 г.)
Трость ветромъ колеблема, то есть: непостоянство и жалостная измена гетмана Мазепы.

Что изыдосте видети? трость ли, ветромъ колеблему?

Страждущему Христу Спасителеви нашему за спасеніе наше, между иными поношеніями, досадами, укоризнами сотвориша Іудее и сіе ругательство: возложиша на главу Христову венецъ терновъ и даша въ десницу Его трость. Что ся вамъ мнитъ, слышателіе? Оная трость въ рукахъ Спасителевыхъ легка ли, или тяжка бяше? Мню, яко оную трость речете быти легку. Правда, то есть, что оная трость естествомъ своимъ бяше легка, но проображеніемъ своимъ о коль тяжка! А что прообразоваше оная трость въ рукахъ Христовыхъ? Образомъ бяше всехъ людей непостоянныхъ, по подобію трости ветромъ колеблемыхъ. О, сколь тяжка бяше оная трость, не столько рукамъ, яко же сердцу Спасителя нашего! Егда вземши ю въ руце Свои, виделъ всевидящимъ Своимъ Божіимъ окомъ премногихъ людей будущихъ, трости оной подобныхъ въ праздности, непостоянстве, въ скоропреклонности, въ слабости на едино повеяніе ветра, яко трость колеблющихся, ломлющихся, падающихъ. О трости въ рукахъ Господнихъ паче всякаго бремени тягчайшія! А хощете ли видети сицевыя трости, ветромъ колеблемыя? Есть ихъ везде полно. Не такъ скоро маслину обрести мощно, яко трость, ветромъ колеблему. Есть негде притча о маслине и трости. Маслина древо бяше въ некоемъ месте и близъ ея трость. Въ некое время найдетъ ветръ великій, начнетъ духомъ бурнымъ веяти на маслину и на трость. Маслина, недвижима сущи на ветреное устремленіе, дыханіемъ бурнымъ сокрушися, а трость колебаніемъ своимъ и скоропреклонностію невредима пребысть. Преставшу ветреному устремленію начнетъ поносити трость маслине: что (рече) тебе пользуетъ твоя крепость и сила? Се видиши мя трость немощную, которая при своей слабости цела есмь и невредима, ты же при твоей толикой силе и крепости сломлена еси и сокрушена. Маслина, сія слышавши, отвещаетъ трости: искренняя моя! видиши мое сокрушеніе; не мни сіе сокрушеніе быти мне безчестіемъ, больша есть моя похвала, при моемъ постоянстве сломленной быти, нежели тебе при твоемъ непостоянстве пребывати невредимой. Притча то есть, но и Христосъ глаголаше въ притчахъ; притча то есть, но истину являющая. Большая есть похвала твердою и постоянною маслиною быти и, аще нужда есть, отъ ветренаго устремленія паче сокрушитися, нежели быти тростію праздною, непостоянною, скоропреклонною и отъ сломленія убо на время быти невредимою, потомъ же посеченною и во огнь адскій вверженною.
Свидетельствуйте истине, слышателіе, возведите умная очеса ваша въ вертограды небесные, увидите тамо елико мучениковъ, елико угодниковъ Божіихъ — толико маслинъ благоплодовитыхъ. Всякъ отъ нихъ можетъ рещи о себе: азъ же яко маслина плодовита въ дому Божіи. Насажденіи въ дому Господни во дворехъ Бога нашего процветутъ. Но воспрошу вы, маслины святыя: какимъ образомъ въ вертограды небесные переселистеся? — Не инымъ образомъ, точію постоянствомъ. Веялъ на насъ ветръ отъ бездны адской, хотящъ нами поколебати и преклонити насъ въ различная грехопаденія. Веялъ на насъ ветръ прещенія мучительнаго, хотящъ насъ преклонити къ неправде, къ вероломству, къ идолопоклонству, но на сія ветреная устремленія твердыми и постоянными съ Божіею помощію пребыхомъ маслинами, умомъ николиже поколебахомся. Аще же и сокрушеніе претерпехомъ, но теломъ точію сокрушихомся, а не душею, но ниже сокрушеніемъ то нарещися можетъ, идеже постоянство ума твердо пребысть и непоколебимо.
То такъ есть преславная и приснопамятная вещь быти постоянною маслиною на ветреная устремленія не поколебатися, но всячески опретися и при постоянстве паче сломану быти и вечную славу получити, нежели, тростію сущи, колебатися непостоянствомъ, изменою, вечную неславу и безчестіе имети, и за лесть, вероломство, лицемеріе, отъ лица Божія отриновену быти.
А что на сіе речете, тростіе, ветромъ колеблемое, игралище бесовское, на подгнещеніе пламене адскаго готовящееся? а какое ваше постоянство? Егда только ветрецъ хотя малой повеетъ, которому бы съ Божіею помощію и опретися можно, но вы, суще праздни благодати Божіей, яко истинныя трости, колеблетеся и, яко же ветеръ хощетъ и дышетъ, преклоняетеся. О непостоянства! Много бы мне надобно времени, аще быхъ восхотелъ подробно о сицевыхъ тростехъ глаголати? Есть ихъ везде полно. Будетъ иной, по видимому, человекъ добръ, святъ, праведенъ, Бога боящійся, мнится быти маслина плодовита въ дому Божіи; пущай же только ветеръ повеетъ отъ ада преисподняго, пущай искушеніе какое нибудь дыханіемъ дунетъ, ажъ онъ — трость, ветромъ колеблема, шатается, колеблется, и аможе ветеръ бесовскій хощетъ и дышетъ, тамо преклоняется. О, тростіе! како умножистеся? О, маслины! како умалистеся? Мнится иной быти, по видимому, въ постоянстве, въ мужестве, въ верности маслина недвижима; егда только повеялъ ветрецъ, ажъ онъ — трость, ветромъ колеблема. Посморишь на иного доброхотство, услышишь его ласкательныя словеса, которыми маститъ ушеса государя своего и слышащихъ: такого вида всякъ себе подумаетъ, что тó есть истинная маслина, паче реку, твердый дубъ или кедръ ливанскій въ мужестве, въ постоянстве, а наипаче въ верности къ государю своему непреклонный и недвижимый. Смотрижъ потомъ, повеетъ ветеръ отъ ада преисподняго, (который Іова праведнаго обвалилъ храмину), прикоснется ему своимъ бесовскимъ дыханіемъ, ажъ той, который мнелся быти маслиною, дубомъ и кедромъ ливанскимъ, тростію есть, ветромъ колеблемою. А мало ли такихъ тростей? бесомъ игралища? Тростію бяше ветромъ гордыннымъ колеблемою, благодати Божія праздною, первоначальникъ онъ отступникъ діаволъ, Богу, благодетелю своему противоставшій. Тростію бяху ветромъ діавольскимъ колеблемою они бунтовщики на Моисея воставшіе, Корей, Даѳанъ и Авиронъ, землею пожертые. Тростію бяху ветромъ колеблемою оные Кореевы сообщницы двести пятьдесятъ бунтовщиковъ, огнемъ свыше, яко трость, поглощенные. Тростію бяху оные на Моисея ропщущіе, зміями смертоносными угрызаемые. Тростію бяше Ахитофелъ, советникъ Давидовъ и другъ великій, последи же гонитель. Тростію бяше, ветромъ діавольскимъ колеблемою, Авессаломъ, на отца своего Давида воставшій и на древе власами висящій между небомъ и землею, аки неба и земли недостойный.
Зде вы, слышателіе, вопрошу: чего ради Авессаломъ отступникъ и гонитель не иною погибе смертію, точію на древе дубовомъ висящъ власами своими? Первый вопросъ: чего ради погибе на древе? Ответъ: древо даетъ секире рукоять на посеченіе самаго себе; такожъ и Давидъ роди Авессалома, своегожъ гонителя. Вопросъ второй: чего ради не на иномъ древе погибе, но на дубовомъ? Ответъ: дубовое древо даетъ плодъ свой въ пищу свиньямъ, которыя воспріемлюще плодъ отъ древа падающій, не взираютъ на древо, отъ него же ядятъ, но и паче корень его огрызаютъ, — та сотвори отцу своему Авессаломъ. Третій вопросъ: чего ради отъ своихъ же власовъ погибъ? Ответъ: власы свои Авессаломъ возрасти, всякое угодіе имъ творящъ: тако и Давидъ воспита Авессалома во всякомъ угодіи, но таковое возмездіе Давидъ воспріятъ отъ Авессалома, яковое Авессаломъ отъ своихъ власовъ.
О коликое множество тростей, ветромъ бесовскимъ колеблемыхъ, праздныхъ и ничтоже благо въ себе разве лицемерія, вероломства и неблагодарствія содержащихъ. О тростіе! како умножистеся! О маслины! како умалистеся!
Но не надобе далече искати таковаго тростія. Въ дому имеемъ образцы жалостнаго действія. А что бяху въ государстве нашемъ россійскомъ оные Стеньки Разины? что оные Булавины? что иные сими временами возникшіе бунтовщики, вероломцы, воры вселукавые, разбойники вселютейшіе? Трости то бяху, трости, благодати Божія праздныя, вере и государю своему тщіе, которыми ветеръ діавольскій, духъ злобы поднебесный, колебалъ на свое дело лукавое, преклонялъ и непресталъ, донележе ихъ низринулъ въ адъ преисподній. О тростіе непостоянное! О бесовское игралище! О возгнещеніе огня геенскаго! Падоша вси делающіи беззаконіе, изриновени быша и не возмогутъ стати.
А о нынешнемъ изменнике, перекидчике, треокаянномъ Ивашке Мазепе, войскъ его царскаго величества запорожскихъ бывшемъ гетмане, что ся вамъ мнитъ, слышателіе? Трость ли бяше, или маслина? Двадцать летъ и слишкомъ гетманомъ былъ, и чрезъ все тое время являлся быти маслиною. Воззришь на благоразуміе, на политику, мнится быти маслина. Воззришь на благочестіе, на строеніе домовъ Божіихъ, на обогащеніе монастырей, церквей, на созиданіе богаделень, на нищелюбіе, страннолюбіе и иныя добродетели, ей, поистине, мнится быти маслина плодовита въ дому Божіи. Что жъ о верности къ государю своему возглаголю? Ту уже не токмо маслиною, но дубомъ и кедромъ ливанскимъ мнился быти непреклоннымъ и неподвижнымъ: — ныне же что слышимъ? Изъ оной маслины, изъ онаго дуба и кедра ливанскаго (ахъ, жалостной измены!) явился быти тростію, ветромъ колеблемою, и бесомъ игралище. Повеялъ ветръ отъ устъ льва свейскаго, паче же рещи отъ устъ льва адскаго, о немъ же Петръ святый глаголетъ: супостатъ вашъ діаволъ аки левъ рыкая ходитъ, искій кого поглотити. Дунулъ онъ зверь вселукавый своимъ душепагубнымъ дыханіемъ, ажъ то, что мнилося быти во очесахъ нашихъ кедромъ, явилося тростію, ветромъ колеблемою. О прелести! о лукавства! о лицемерія!
Зде ми есть леть возгласити Павла святаго словеса: о несмысленный галате! кто тя прельстилъ есть не покоритися истине? Како, наченъ духомъ, ныне плотію скончаваеши? О наемниче, не пастырю! видящъ волка грядуща и оставляющъ овцы и бегающъ; паче же самъ въ хищна волка изменяющійся! О гробе повапленный! како отвне являешися красенъ, внутрь же исполненъ еси зміевъ ядовитыхъ? О яблоко содомское! како добро виденію человеческому являешися, внутри же сокрываеши пепелъ, червіе и жупелъ? О лисе прехитрый! како взоромъ смиреніе показуеши, внутрь же ухищренія и козней діавольскихъ исполненъ еси? О ковчеже позлащенный! не манну, но обманъ и квасъ фарисейскій въ себе содержащій. И что тя прочее нареку? Свойственнейшаго имене тебе не обретаю, паче сего, егда тя изменника вселукава нареку Іудою. И что зло сотвори тебе господь твой, государь твой, яко лобзаніемъ его предаеши? Не хлебомъ ли тя своимъ воскорми, кваса фарисейска непричастнымъ? Не первоседателя ли тя прочимъ поставилъ? Не властью ли и преизяществомъ тя почтилъ есть? Не любовію ли тя отческою и непрестанными благодеяніями ущедрилъ? Готовъ къ ногамъ твоимъ припадати, нозе твои, по подобію Христа, умывати, лобзати; ты же, вселукавый Іудо, бесомъ радованіе, како воздаеши злая за благая и ненависть за возлюбленіе? О камень, не человече! О противоестественное чудо!
Слышателіе мои! воспомянувши Іуду, предателя Христова, кто исповести можетъ, колика бяше тяжесть на сердце Христа Спасителя нашего сицевую отъ ученика своего терпети измену? Читаемъ въ исторіяхъ: Юлій Кесарь римскій, въ некое время отъ бунтовщиковъ окружаемъ, узрелъ между ними Брута, котораго онъ воскормилъ и воспиталъ, и, вздохнувши изъ глубины сердца, рече: «и ты, чадо, Бруте, противу мене!» Рана отъ друга своего есть нестерпима. Не такъ тяжко было Христу Спасителю нашему отъ оныхъ разбойниковъ іерусалимскихъ въ вертограде связаніе и попраніе, отъ фарисеевъ, книжниковъ, старцевъ оклеветаніе, отъ Ирода поруганіе, отъ Пилата на смерть осужденіе, отъ распинателей пригвожденіе, яко же тяжко и нестерпимо бысть отъ своего ученика преданіе. Равнымъ образомъ и государю нашему нестерпима есть отъ своего друга язва, отъ своего искренняго измена. Язва отъ своего, есть язва нестерпима. Орлу, стрелою уязвлену, не такъ жаль было на железце и на древо, яко на перо орлее, при стреле бывшее. Язва отъ своего, есть язва нестерпима, неуврачеванна. Со слезами зде можно возгласити оная псаломская словеса: человекъ мира моего, на него же уповахъ, ядый хлебы моя, возвеличи на мя запинаніе. Аще бы врагъ поносилъ ми, претерпелъ быхъ убо; и аще бы ненавидяй мя на мя велеречевалъ, укрылбыхся отъ него. Ты же, человече равнодушный, владыко мой и знаемый мой, иже купно наслаждался еси со мною брашенъ. О Іудо! о порожденіе ехиднино! Вамъ же буди безсмертная слава и благословеніе Божіе, благочестивое и верное Богу и государю своему войско запорожское: генералы, полковники, сотники, атаманы и вси сердечные молодцы, яко въ следъ Каиновъ не идосте. Уподобистеся Михаилу архистратигу и ангеломъ его, яко супротиву стасте бунтовщику, сатане, хоботомъ своимъ третію часть звездъ съ небесе отторгнути хотящему. Послушайте Духа Святаго, въ псалме глаголющаго: не ревнуй лукавнующимъ, ниже завиди творящимъ беззаконіе; зане яко трава скоро изсшутъ и яко зеліе злака скоро отпадутъ. Горе темъ, иже ревнуютъ лукавнующимъ. Слышимъ, что братъ Господень Іуда-апостолъ глаголетъ: Горе имъ, иже въ путь Каиновъ ходиша и въ следъ Валаамовы мзды устремишася и въ пререканіи Кореове погибоша. Сіи суть сквернителіе, облацы безводные, древа безплодная, посеченія и огня вечнаго достойная.
Вамъ убо буди безсмертная слава, благословеніе Господне и мздовоздаяніе отъ Бога и государя, яко пререканію Корееву не последовасте. Будетъ оное превожделенное время, егда за сицевую вашу верность на судищи Христове услышите оный прерадостный гласъ: благій рабе верный! вмале былъ еси веренъ, надъ многими тя поставлю: вниди въ радость Господа твоего. Но азъ паки возвращаюсь удивленіемъ къ трости колеблемой. Богогласный пророкъ Исаія, разсуждая оное паденіе ангела съ высоты небесныя во адъ преисподній, удивляется вельми сицевому паденію и глаголетъ: како спалъ съ небесе денница? Дивно то вельми пророку, что оная денница, то есть светоносный онъ, прежде бывшій ангелъ, въ толикихъ светлостехъ, въ толикихъ неизреченныхъ красотахъ, въ толикихъ райскихъ утехахъ, ихъ же око не виде, и ухо не слыша, и на сердце человеку не взыдоша, самовольне за неблагодарство, за гордость и противленіе спаде и оное погуби райское ненасытное наслажденіе. Сіе пророкъ Исаія разсуждая, удивляется вельми: како спаде съ небесе денница?
Не дивися, пророче святый, оному паденію; и въ нынешнія времена тожде узриши. Смотри только на малороссійскую денницу. Боже мой! въ какой светлости оная денница была! Воззришь на высокую почесть и властительство: — денница светлая. Посмотришь на богатство и славу и великолепіе: — денница светлая. Воззришь на милость государеву, неизреченную къ нему бывшую: — денница светлая. Воззришь на друголюбіе, которое имелъ у князей, у бояръ, у вельможъ: — и ту денница светла. Кратко рекше: гетманъ въ малой Россіи была то денница, сіяющая на россійскомъ небе. Государь — солнце, а гетманъ — денница. Но како спаде съ небесе денница? како толикій кедръ ливанскій изменися въ трость, ветромъ колеблемую? Како человекъ, въ чести сый, не разуме, приложися скотомъ несмысленнымъ и уподобися имъ? Паче же скоты безсловесные злобою, неблагодарствіемъ и лицемеріемъ превзыде, и мудръ мняйся быти объюроде. О безумія вселютейшаго! О юродства, николиже оплаканнаго!
Плакалъ еси, сладчайшій Спаситель нашъ, надъ разореніемъ Іерусалима. Аще бы еси ныне былъ на земли видомъ телеснымъ, заплакалъ бы еси надъ его душею, которая прежде, яко Іерусалимъ, въ добродетеляхъ бяше, ныне же въ Египетъ, діаволу работный изменися.
Плакалъ и пророкъ Іеремія надъ запустеніемъ тогожъ Іерусалима и въ Плаче своемъ въ главе IV жалостно вопіетъ: како потемне злато? како изменися сребро доброе? Я, аще быхъ былъ бы Іереміею, написалъ быхъ плачъ, подобный плачу Іереміину, который обретается въ библіи. Плакалъ быхъ неутешне, жалостно восклицающи: како потемне злато? како изменися сребро доброе? како кедръ ливанскій въ трость, ветромъ колеблему, превратися? Но что жалети лукаваго? Того мощно жалети, кто случаемъ впадаетъ въ яму. Аще же кто самохотне вскочитъ въ ровъ, а еще иныхъ хощетъ за собою повлещи, недостоинъ есть жаленія. Буди убо лукавому по деломъ его: по лукавствію ихъ погубитъ ихъ Господь Богъ.
Проклялъ Господь Богъ виноградъ израильскій, который вместо гроздія и сладкихъ ягодъ прорастилъ господину своему терніе. Слушайте, что о семъ глаголетъ: что возмогохъ сотворити винограду моему и не сотворихъ? Обаче ждахъ, да сотворитъ гроздіе, сотвори же терніе. Отыму убо огражденіе его, и будетъ на разграбленіе. Разорю стену его, и будетъ въ попраніе. И облакомъ заповемъ не одождити на него. Страшное воистину прещеніе, страшный громъ винограду. А за что? За то, что вместо сладкихъ ягодъ принесе господину своему терніе.
Проклялъ Христосъ Спаситель нашъ и смоковницу оную, на нейже не обрете плода, точію листвіе едино. Да не ктому, рече, плода на тебе будетъ во веки. И абіе изсше смоковница.
А кто сицевому винограду, кто сицевой смоковнице есть подобный? Поистине изменникъ нынешній, который долженъ былъ всегда господину своему приносити плодъ усердія, любви и верности непреклонныя. А онъ что? Вместо сладкихъ (?) острое вероломства и изменъ принесе терніе, о коль люте сердце господина своего уязвляющее!
Понеже убо Господь Богъ проклялъ виноградъ сицевый, проклялъ смоковницу за ихъ лукавые, смертные плоды; темъ путемъ и намъ, архіереемъ, воспріемникомъ Христовымъ и апостольскимъ, шествовати подобаетъ.
Христе Спасителю нашъ, который далъ еси намъ власть вязати и решити, глаголя: яже аще свяжете на земли, будутъ связана и на небеси, и яже аще разрешите на земли, будутъ разрешена на небеси; Ты самъ реклъ еси: аще око твое соблазняетъ тя, изми е и верзи отъ себе; аще рука твоя соблазняетъ тя, отсецы ю; аще нога твоя соблазняетъ тя, отсецы ю. Изменникъ нынешній былъ у государя своего якоже зеница ока, назирающая прадеднаго его государства достояніе, — былъ якоже рука, кормило малыя Россіи управляющая, — былъ яко нога, на нейже тело россійское подтверждашеся. Ныне убо понеже тое око, тая нога и сама соблазнися и прочихъ хотяше соблазнити, мы Твоимъ именемъ, Христе, Спасителю нашъ, и властію, намъ отъ Тебе данною, аки мечемъ обоюду острымъ, удъ растленный и согнившій отъ тела церкви святыя отсецаемъ, да не поврежденіемъ единаго уда, прочіе уды въ поврежденіе пріидутъ. Уне есть единому уду растленному погибнути, да не все тело въ поврежденіе пріидетъ.
Мы убо, во имя Христово все собравшіеся зде архіерее, властію, намъ отъ Бога данною, нынешняго изменника, перекидчика и явственнаго вора Ивашку Мазепу, бывшаго гетмана, за его измену и вероломство проклинаемъ: анаѳема, анаѳема, анаѳема, да будетъ проклятъ.
Всемъ убо изменникамъ и ворамъ проклятіе, а православнымъ христіанамъ, вернымъ Божіимъ и государевымъ слушителямъ, благословеніе Господне ныне и присно и во веки вековъ. аминь.

Отсюда, с совершенно замечательного сайта: http://nasledie.russportal.ru/index.php?id=histrus.javorsky01