December 26th, 2001

Недоверие

Еще в архивах нашел прошлогоднее небольшое социо-философское эссе по мотивам Фукуямы (но не того, который про покойника, а того, который про тресты).

НЕДОВЕРИЕ

"In God we trust" - этот постулат, отчеканенный на серебре и напечатанный на долларовых купюрах, составляет фундамент Западной цивилизации. Ключевое слово здесь - trust - "доверие". Человек может верить в Бога, верить в богов, поклоняться дьяволу, или быть "действующим тетаном" сайентологии, но он должен, попросту обязан доверять. Ни одно западное общество не смогло сколько-нибудь долго просуществовать, попросту запуталось бы в бесконечных бюрократических и юридических лабиринтах, если бы не святая уверенность в том, что другой "не обманет", не использует предоставившихся возможностей для того, чтобы "кинуть" партнера. Именно поэтому приведенная нами чеканная формула, почти заклинание, наиболее уместна на деньгах - символе экономического обмена, экономической деятельности, а значит той главной формы социальных связей, которые формируют западное общество.
В своей знаменательной книге "Доверие. Социальные добродетели и созидание благосостояния" Френсис Фукуяма кладет доверие в основу всей общественной конструкции Запада, указывает на него, как на главную составляющую "общественного капитала", без вкладывания которого неосуществима никакая масштабная экономическая и социальная деятельность и прежде всего - создание крупных корпораций, составляющих, по мнению исследователя, фундамент западной экономики. Фукуяма - исключительно умный и честный исследователь. Не оспаривая значимости основных предпосылок западной общественной мысли, он имеет мужество проговаривать их до конца, признавая, что либеральный "конец истории" будет невероятно скучным и утомительным зрелищем, что победа либерализма не столько в том, чтобы добиться всеобщего признания в качестве высшего идеала, сколько в том, чтобы на рынке высших идеалов исчезла всякая конкуренция и выбирать было не из чего. Фукуяма видит Запад как бы немного со стороны (возможно - в силу своего японского происхождения) и это позволяет ему подмечать многие вещи, которые для взгляда изнутри самого Запада остаются скрытыми.
К числу удачнейших наблюдений американского политолога принадлежит констатация им высокой степени коллективизма присущей западной цивилизации и прежде всего таким ее лидерам как США, Германия и примкнувшая к ним Япония. Эти страны характеризуются им как общества с высокой степенью доверия, позволяющие устанавливать многочисленные межчеловеческие связи, формирующие систему гражданского общества и развитых экономических отношений. Само "доверие" определяется Фукуямой как "возникающее в рамках определенного сообщества ожидание того, что члены данного сообщества будут вести себя нормально и честно, проявляя готовность к взаимопомощи в соответствии с общепринятыми нормами". Скорее всего мы имеем дело с фундаментальной поведенческой установкой западной цивилизации, формирующей всю структуру взаимоотношений в наиболее характерных для Запада обществах. Эта установка предполагает определенную картину мира, определенное мировоззрение. Прежде всего - это своеобразный антропологический максимализм - уверенность в изначальной доброте человека, в том, что не имея специальных оснований, он поступит морально, в соответствии с общественной нормой. Перенесенный на общество тот же принцип рождает социальный оптимизм - уверенность в том, что общество в конце концов морально, справедливо и право в своих действиях. Отсюда характерна вторая поведенческая установка западной цивилизации, также отмечаемая Фукуямой (не являющимся, впрочем, ее первооткрывателем), - установка на достижительность, на общественное признание правильности и достойности своих действий, своей "врожденной ценности и достоинства". Такого признания можно ожидать только от общества, которое само справедливо, а следовательно может только заблуждаться относительно оценки отдельного человека, но никак не коснеть в сознательной несправедливости. С этим связана не проговариваемая ясно Фукуямой, но подразумеваемая им установка на ожидание, как на механизм взаимного соотнесения человеческих действий и человека и общества. Ожиданием морального поведения со стороны людей общество формирует их моральное поведение.
Парадигму социального действия в рамках западной цивилизации, предлагаемую Фукуямой, можно свести к следующей схеме: обладающий врожденной ценностью и добродетелью человек стремится к тому, ожидает того, чтобы другие, не менее добродетельные и ценные люди, признали его ценность, и взамен готов признать их ценность и достоинство. Из взаимодействия и взаимообмена "признаний" этих ценных людей и возникает общество, также ценное и морально добродетельное, и берущее на себя функции справедливого распределения признаний, с устранением частной несправедливости. Тотальной греховности, тотальной порочности человека, равно как и тотальной несправедливости общества эта схема не признает, оставаясь полностью оптимистичной и приводящей исследователя к закономерному выводу, что общества с "максимальной степенью доверия" - вершина исторического развития, и что "для развитых стран не существует модели политической и экономической организации, к которым они могли бы стремиться, кроме демократического капитализма".
Можно было бы, конечно, сосредоточиться на фактологической критике этой концепции и показать, что степень взаимного доверия в современном западном обществе неуклонно падает, сменяясь чудовищной взаимной подозрительностью и скрытностью. Однако Фукуяма стремится создать "идеальную" конструкцию, носящую в чем-то охранительский и консервативный характер. Отмечая, что "США традиционно являются обществом с высоким уровнем доверия, ориентированным на коллективные интересы, несмотря на то, что американцы считают себя закоренелыми индивидуалистами", Фукуяма остро критикует современную Америку за падение уровня доверия, возлагая ответственность за это на "тенденцию либерализма, основанного на защите прав личности". "Снижение уровня доверия и степени социализированности в США проявляется в любых изменениях, происходящих в американском обществе: росте числа насильственных преступлений и гражданских судебных процессов, развале семьи; увядании самых разннобразных промежуточных общественных структур…; распространении среди американцев ощущения отсутствия единых ценностей и наличия общности с окружающими". Из-за упадка доверия, расходы американцев на содержание тюрем и гражданских юристов "обеспечивающих гражданам возможность судиться друг с другом", составляют уже весомую долю ВВП США, "представляя собой как бы прямой налог, возникающий из-за нарушения доверия в обществе".
С возможной критикой фактического положения дел на Западе и, прежде всего, в США Фукуяма только согласился бы, указав на современное состояние как на "недолжное" для западного общества. Однако нас интересует другая, значительно более фундаментальная, проблема: настолько ли очевидны те предпосылки, которые кладутся Фукуямой в основу формулируемой им социальной этики, что можно было бы говорить об их развитии, как о единственной разумной дороге развития для человечества? Россия явно находится в стороне от этой "столбовой дороги". Фукуяма справедливо развенчивает миф о России, как об обществе крайнего коллективизма, называя ее "поистине индивидуалистическим социумом, мало приспособленным к объединению в коллективы". К его оценке присоединяются и новейшие исследователи русской этнической психологии, говоря о "русской недоверчивости к другим народам, самоизоляции, скрытности, всегда бросавшейся в глаза иностранцам". Для управления таким сообществом нужны жесткие государственные структуры, которые дополняли бы насилием и угрозой недостаток естественного доверия и взаиморасположенности. Другими словами мнение о природном русском тоталитаризме возрождается с неожиданной стороны - русский тоталитаризм есть производное от крайнего русского индивидуализма. На самом деле не все так просто - та же исследовательница не останавливается на констатации индивидуалистической отчужденности русских, находя ее корень в "ощущении своей особой миссии в мире, миссии, которая требовала постоянного внутреннего напряжения и самозамкнутости". Русский индивидуализм оказывается ценностно обоснованным и отражающим определенную этику, мало, впрочем, похожую на западную "этику доверия". Скорее напротив - это этика недоверия, поведенческая установка предполагающая возможность и даже высокую вероятность отказа людей от морального поведения, от следования должному даже в том случае, когда оно известно и общепризнанно. Опасливость и осторожность здесь будут фундаментальными чертами поведения, обеспечивающими предотвращение негативных ситуаций в будущем. Этика недоверия также определяется на определенное мировоззрение, - мировоззрение антропологического минимализма, отталкивающегося от постулата, что "мир во зле лежит", что человеческая природа является падшей и греховной, а значит человеку всегда требуется определенное усилие над собой, определенная "выдрессированность", чтобы вести себя морально, а потому нет никаких оснований, чтобы ждать от людей "хорошего" и, тем более, быть уверенным в этом. Возводя антропологический минимализм русских к византийскому влиянию Константин Леонтьев писал: "В нравственном мире мы знаем, что Византийская идея не имеет того высокого и во многих случаях крайне преувеличенного понятия о земной личности человека, который внесен в историю Германским феодализмом, знаем наклонность Византийского нравственного идеала, разочарованного во всем земном, в счастии, в устойчивости нашей собственной чистоты, в способности нашей к полному нравственному совершенству здесь, долу". Этот принцип ведет к определенному социальному пессимизму - то есть отказу от мнения о безусловной справедливости и моральности общества. И человек, и множество людей и общество вообще могут быть несправедливыми, находиться в тотальном нравственном заблуждении, мало того - сознательно придерживаться "пути зла", антиморальности как принципа. Не каждый человек придерживается строгих нравственных принципов в своей жизни, сами общества могут быть безнравственными, а потому невозможно ожидать от человека и общества морального поведения, строить человеческое действие исходя из этих ожиданий. Для ориентации в социальном космосе, где действуют не только ангелы, но и демоны, и справедливость торжествует не всегда, необходимо различение, постоянное этическое суждение и оценка обстоятельств и человеческих действий. Для такого суждения необходимо постоянное сознание должного, а потому на место расчета на естественную нравственную интуицию встает твердое знание моральных императивов и действие с опорой на ценности. Такое действие не может совершаться в расчете на признание, коль скоро от людей и общества трудно ожидать справедливости. Моральное поведение должно быть осуществлено не потому, что оно получит признание, а потому, что оно морально, ориентировано на служение высшим ценностям даже тогда, когда общество их не придерживается. Людей объединяет не столько взаимное доверие, сколько служение общему делу, общей ценности, которая направляет и синхронизирует их действия. В сходных ситуациях носители этики недоверия действуют не по общественному договору (формальному или выстроенному на уровне взаимного доверия), а по общему, заданному ценностью алгоритму.
Такая этика, несомненно, показалась бы в высшей степени странной западному человеку, равно как и носителю "привитого" западного менталитета. Однако ее невозможно свести к карикатурному образу общества, зависшего между анархией и тоталитаризмом. В случае с этикой недоверия мы имеем дело с законченной и продуманной этической системой, не менее стройной и последовательной, чем западная этика доверия. Эта этика позволяет выстроить не менее сложную структуру социального действия, покоящуюся на совсем иных основаниях, чем западная. Недоверие должно быть осознано как универсальный социальный и этический феномен, а общество недоверия должно найти свое место в типологии человеческих обществ. Для этого этика недоверия должна быть построена как формальная этическая система, через осознание ограниченности подхода, основанного на доверии и антропологическом максимализме, через описание социальных структур, предполагаемых такой этикой и через нахождение особого места основанных на недоверии обществ в современном глобальном цивилизационном сообществе.