December 29th, 2001

Геополитика и мифология...

Все шло очень удачно. К сожалению, политика и поведение Путина во время кризиса двух последних месяцев во многом похоронили прежние надежды. Согласие на приход американцев в Таджикистан и возможная "сдача" Грузии с Абхазией сводит к минимуму возможности России действовать в поле Великого Лимитрофа. Причем очевидно, что сила, которая на нем утвердится, не сможет, обложив Россию, непосредственно не влиять на внутрироссийские процессы. Следовательно, геокультурная субъектность страны, ее возможность свободно определять свою судьбу, практически сводится на нет.

Все-таки Вадим если и геополитик, то не русский, в том простом смысле, что категории и смыслообразы (а главное, так сказать, мета-метафоры, которыми он оперирует, совершенно не русские).

Главная мета-метафора французской и немецкой (как минимум - в интерпретации Хаусхофера) геополитики - это идея государства, как тела, к которому применимы такие важные критерии, как телесное совершенство и телесная целостность. Интересно, что эта идея (прасимвол) античная (по Шпенглеру), а не европейская, европейский (фаустовский, устремленный в бесконечность, сжимаемую до точки) характер, имеет не континентальное, а англосаксонское геополитическое мышление. А вот континентальные европейцы очень античны (романизированы?). Отсюда идея округлых "естественных границ", всякое отъятие от которых равносильно калечению. Германия и Франция - это как сиамские близнецы - если разрезать их отдав Эльзас-Лотарингию одному, то другой будет искалечен. Соотвественно - пустив американцев в Среднюю Азию, мы в логике телесной также оказываемся "искалечены", нарушение телесной целостности нарушает интеграцию всего субъекта, десубъективизирует его. Калека - не человек. Тот, у кого разрушены "естественные границы" и кто позволил чужим щупальцам шарить внутри своего тела - уже не человек, в общем-то...

Но Шпенглеровская метафора для прасимвола русской цивилизации совсем другая - это бесконечная, бескрайняя равнина. Не тело, но апейрон... Основное свойство (геополитическое свойство) этого бескрайнего, беспредельного и ровного пространства в том, что все точки в нем одинаково незначимы, ни одна из них не более значима, чем другая. Соответственно и апейрон противоположен атому - он есть нечто бесконечно делимое без ущерба для собственной целостности, идентичности и субъектности. Здесь загадка того, почему русские дважды в ходе войн легко жертвовали Москвой (хотя для тех же французов взятие Парижа было равнозначно поражению в войне, телу нанесен удар в сердце и оно символически умирает) - на уровне своего пещерного прамифа русское сознание полагает, что и Москва (вообще столица) ничуть не более значима, чем любая другая точка этого бескрайнего пространства. Попытки выискивать на русской карте точки естественной повышенной геополитической напряженности оказываются бессмысленны. Их нет. Все русские центры - искусственны, сделанны, и не могут быть иными - они не органы тела, а кружева на платье - в этом смысле в Петербурге, при всей его жутковатой призрачности, нет ничего нелогичного - он тоже пришит в какой-то момент к русскому пространству, как прежде была пришыта Москва, только та пришита крепче, схвачена суровой ниткой. Русское пространство бесконечно манипулятивно, его бесструктурность понижает его цену, зато повышает свободу распоряжения. "Достать" (ни в прямом, ни в переносном смысле) русского, ступив на его пространство невозможно. Он легко его отдает и столь же легко отбирает. Эта легкость создает иллюзию возможности дурного обращения с русским, на основании "свободы обращения" с его пространством. И вот тогда русский бросается на обидчика из любой точки своего пространства - которое мнгновенно становится ловушкой для того, кто его занял. Русское пространство - это не тело, которое можно покалечить, а яма, в которую падают. Обычно - с исходом, близким к летальному.

Первичная рефлексия над русской геополитической мифологией должна быть именно рефлексией над этим бесконечно делимым пространством, как оружием...