July 7th, 2015

Достоевский против глобального финансового крокодила

Неожиданный для меня текст о Достоевском как экономическом писателе. Начав писать небольшой похвальный обзор книги Гуидо Карпи я неожиданно для себя начал копаться в деталях и вдруг осознал, что Карпи очень крупно не договаривает. На тему, не поверите, Ротшильдов. А именно рукотворного характера русского экономического краха 5 ноября 1863 года. Что речь была не об ошибках финансовой политики, а о целенаправленной игре международных финансистов против рубля и России.

А это, согласитесь, проливает совсем иной свет на ненависть Достоевского к мировым жидоплутократам...

Тем самым несколько смутная картина экономических воззрений Достоевского, которые левый Карпи местами замыливает, сложилась картина вполне ясная и цельная. Свой взгляд на взаимоотношения русских с мировой финансовой олигархией Достоевский законченно выразил в "Крокодиле".

Текст очень ложится в тему противостояния Греции и мирового финансового спрута.

(Кстати, в оформлении - отличная заготовка для русских денег. Заменить США на Россию и вперед.).



ДОСТОЕВСКИЙ И ДЕНЬГИ

Финансы, как сила глобальная и в этом смысле принципиально не русская, враждебная русским интересам, выступает здесь как способ мести русским за то, что они позволили себе руководствоваться идеальным мотивом — национальным, славянским, православным. Все околичные рассуждения Достоевского, когда он заговаривает о посторонних предметах, а потом иронически просит прощения за отход от темы финансов, сводятся к одному: в мировой олигархии никакая Россия, никакой русский народ, никакие национальные интересы невозможны. Система структурирована так, что русские в нем могут только подвергаться перевариванию, а не переваривать самим. «Проглотившее существо либеральнее проглоченного», — чудесная формулировка, не вошедшая в основной текст «Крокодила».

***

В 1860 году терпит крах банкирский дом Штиглица, бывший в николаевскую и начале александровской эпохи стержнем российских финансов. Штиглиц едва ли не самовольно диктовал котировки на бирже, определял ситуацию с внешними займами России, ухитрившись даже в Крымскую войну оформить для Николая I заем под низкий процент.

Однако с конца 1850-х министерство финансов во главе с либералом Княжевичем начинает атаку на Штиглица в союзе с банковским домом Ротшильдов. Государство заключает заем через Ротшильдов минуя Штиглица. Но из 6 млн фунтов стерлингов суммы займа российское правительство получает меньше 4 млн. Ротшильды поступили с Романовыми как обычные финансовые аферисты.

Это способствовало восстановлению престижа Штиглица. Вместо закрытого частного банка он возглавляет Государственный банк Российской Империи. Впрочем, теперь он действует скорее как вассал Ротшильдов, не пытаясь даже противоречить их интересам. В этом качестве он вместе со сменившим либералов министром финансов Рейтерном участвует в попытке восстановления в России золотого стандарта. В 1862 году Госбанк занимает у всё тех же Ротшильдов 15 млн фунтов стерлингов, и в России вводится свободный обмен кредитных билетов на золото.

Однако — вот незадача — именно в этот момент начинается польское восстание, подогреваемое Англией и Францией, эти державы угрожают России войной. Правительство вынуждено идти на огромные расходы, чтобы подавить восстание, и должно готовиться к кажущейся неминуемой новой войне за Польшу. Всё это чудовищно дестабилизирует российские финансы: все попытки правительства поддержать курс ведут лишь к чудовищному дефициту и окончательному валютному краху 5 ноября 1863 года.

***

Сам проглоченный Иван Матвеевич ощущает себя великим социальным мыслителем и торопится донести до человечества свои прогрессивные идеи. При этом более всего его тревожит, что он одет в русское платье, которое может не выдержать переваривания крокодилом. То ли дело английское сукно! А значит, для удобнейшего нахождения в крокодиле нужно снизить тарифы для изделий английской промышленности.

«— Одно только соображение несколько смущает меня: так как я одет в сукно, а на ногах у меня сапоги, то крокодил, очевидно, меня не может переварить. Сверх того, я живой и потому сопротивляюсь переварению меня всею моею волею, ибо понятно, что не хочу обратиться в то, во что обращается всякая пища, так как это было бы слишком для меня унизительно.

Но боюсь одного: в тысячелетний срок сукно сюртука моего, к несчастью русского изделия, может истлеть, и тогда я, оставшись без одежды, несмотря на все мое негодование, начну, пожалуй, и перевариваться; и хоть днем я этого ни за что не допущу и не позволю, но по ночам, во сне, когда воля отлетает от человека, меня может постичь самая унизительная участь какого-нибудь картофеля, блинов или телятины. Такая идея приводит меня в бешенство.

Уже по одной этой причине надо бы изменить тариф и поощрять привоз сукон английских, которые крепче, а следственно, и дольше будут сопротивляться природе, в случае если попадешь в крокодила.

***

Русская Азия — как Русская Америка. Заметим, что в конце XIX — начале XX века русская экономика шла именно этим маршрутом. …Транссиб, который открыл доступ к богатству Сибирской Азии. Турксиб, который из-за советской национальной политики не смог помочь русским в полной мере использовать богатства Азии Центральной. Извлеченные как раз по английской методе богатства сибирских недр — нефть, газ, металлы — это был ровно тот козырь, который позволил России в конечном счете хотя бы отчасти сравняться в могуществе с Европой, а русскому человеку в его 150-миллионной массе — зажить некоторым подобием достойной мысли. Козырь этот использован был не полностью: как из-за скатывания в итоге в революционный социалистический проект, которому как мог противостоял Достоевский, так и из-за нового тура повязывания финансовой мировой плутократией.

Характерно, кстати, что, говоря об Азии, Достоевский ни в коем случае не имеет в виду культурного и этнического обазиачивания. В этом смысле его логика прямо противоположна евразийской. Он говорит об утверждении русского народа в пространстве Азии. «Где в Азии поселится „урус“, там сейчас становится земля русскою. Создалась бы Россия новая, которая и старую бы возродила и воскресила со временем и ей же пути ее разъяснила». Записывать Достоевского в сторонники нерушимого блока евразийских трудящихся было бы огромной ошибкой.

http://sputnikipogrom.com/philosophy/39653/dostoevsky-money/

Мои твиты

Collapse )

Моё интервью журналу "Историк". Москва, Крым, Русская Идея и всё такое...

Продолжение моего интервью Татьяне Шабаевой для журнала "Историк".

– Вы много писали о Крыме, Дальнем Востоке и Русском Севере. Какими, по-вашему, должны быть отношения центра и периферии? На что опереться России и куда устремиться – в Европу, в Азию?

– России не надо никуда устремляться. Мы уже более 1000 лет в Европе и почти 500 лет в Азии. Нам нужно не устремляться, а стоять. Удерживать свои границы и возвращать то, что от нас было отторгнуто несправедливо, хитростью и насилием, как это было с Крымом.

Меня как-то спросили о национальной идее России. Я ответил, что одна идея на века – созидание Святой Руси. Сделать так, чтобы бесчисленный собор русских святых на небесах пополнялся и пополнялся, потому что этот небесный собор, небесный полк (деятели Майдана не могут ничего сами придумать, они обезьянничают, отсюда «Небесная сотня») – то, ради чего живет нация.

А другая идея – сугубо земная и сиюминутная, но тоже очень важная. Сесть собакой на сене на всех тех бескрайних просторах и ресурсах, которые у нас есть, и никому ничего не отдавать. Это ведь популярная в последнее время идея на Западе: у России слишком мало населения и слишком много ресурсов, она должна поделиться. И надо понимать, что ничем нельзя делиться, только по рыночной цене. Это наше стратегическое преимущество. У кого-то – теплый климат, у кого-то – денег куль, у кого-то – 1,5 млрд жителей. А у нас – невообразимые ресурсы на бескрайних ледяных пространствах. И эти пространства надо беречь и не давать никому расхищать.

– На Руси издавна было несколько важных политико-культурных центров. Почему, с вашей точки зрения, именно Московская Русь усилилась, объединяя земли?

– Есть застарелая вредная мифологема, что Москва поднялась на лизоблюдстве перед ордынскими ханами. Это абсолютная выдумка. Первый московский князь, святой Даниил, всю жизнь выступал в поддержку своего старшего брата Дмитрия против среднего брата, зловещего Андрея Городецкого, который наводил татарские полки на Русь (знаменитая Дюденева рать). Именно эта справедливость, защита права и сделала Даниилу хорошую репутацию в русских землях.

Его сын Юрий Даниилович, которого часто рисуют злодеем, приобрел влияние не как ханский прихлебатель, а, напротив, как амбициозный властитель, который постоянно выходил из повиновения, не платил дань, не подчинился приказу вернуть ярлык тверским князьям. Так же и Иван Калита: он подчинялся Орде, когда нельзя было не подчиниться, подкупал, интриговал. Но ханы ему не доверяли и старались препятствовать сосредоточению всей власти в его руках, постоянно делили суверенитет между якобы покорной Москвой и якобы бунтующей Тверью.
Думаю, что ситуация была как раз обратной: не Москва выслуживалась перед ханами и тем усиливалась, а ханы, видя объективную силу Москвы, вынуждены были с нею считаться и на нее опираться.

Михаил Николаевич Тихомиров в своей книге «Средневековая Россия на международных путях» высказал очень интересную точку зрения. По его мнению, стратегическим преимуществом Москвы было то, что она располагалась на пути к Крыму и Византии, шедшему по Дону. С Оки по волокам переходили в бассейн Дона – и это был самый ближний путь до Царьграда.

Соответственно, когда Русь была разгромлена монгольским нашествием и осталась только Северо-Восточная Русь, именно Москва была ближе остальных к живительному источнику нашей цивилизации – Византии. И если посмотреть внимательно, то связи Москвы с Царьградом были постоянными, буквально кипели. И византийцы, в свою очередь, ставили на Москву – об этом знаменитая монография отца Иоанна Мейендорфа «Византия и Московская Русь».

Именно в Царьграде придумали титул «всея Руси»: он постоянно присутствует на патриарших и императорских грамотах, обращенных к московским государям. Император Иоанн Кантакузин в своей грамоте называет Симеона Гордого «мегас рикс пасис Росиас», то есть «великий король всей России». Симеон начал и в русских актах писать свой титул так же, и в конце концов он вошел в московскую практику официального титулования.

Покровительство византийцев доходило вот до чего. Святитель митрополит Алексий был фактическим регентом при молодом Дмитрии Донском, главой правительства и внешней политики. И однажды в разгар борьбы с другими князьями патриарх Филофей Коккин дал ему грамоту для этих супротивных князей, где написал прямо: патриарх Константинопольский – представитель Бога на земле, а митрополит – представитель патриарха, поэтому если вы не покоряетесь митрополиту, то вы не покоряетесь самому Богу. «Ибо ты носишь мои собственные права, и если будут покоряться и оказывать честь и любовь твоему святительству, то будут чтить меня, имеющего на земле права Бога. А так как ты по благодати Христовой от меня поставлен митрополитом, то и права имеешь мои, и всякий покоряющийся твоему святительству мне покоряется».

Это делалось в интересах московской политики, а не в чисто церковных. Фактически в этой риторике патриарха получалось, что Московское княжество – политическое представительство Бога на земле. Византийские исихасты рано осознали, что, когда их империя умрет (а они видели, что ей осталось недолго), только Москва может стать настоящей преемницей. И не ошиблись.

http://историк.рф/special_posts/%D0%B8%D1%81%D1%82%D0%BE%D1%80%D0%B8%D1%8F-%D0%BD%D0%B5-%D0%BF%D1%80%D0%BE%D1%81%D1%82%D0%B8%D1%82-%D0%B5%D1%81%D0%BB%D0%B8-%D0%BC%D1%8B-%D0%BE%D0%BA%D0%B0%D0%B6%D0%B5%D0%BC%D1%81%D1%8F-%D0%BF/