September 2nd, 2016

Внезапно вещаю о русском национализме на Кавказ...

Очень интересные 2 часа на радио "Эхо Москвы" Махачкала. Поговорили о "злом чечене" Лермонтова, о том допустимо ли выделять за счет бюджета награды турецким спортсменам, как было сделано в Ингушетии, какие условия порождают установку "Хватит кормить Кавказ" и как такой постановки вопроса избежать, поговорили про беженцев в Европе, причины бедности Третьего Мира, Трампа и многое-многое другое... В общем давно у меня не было такого подроблного и обстоятельного интервью. Спасибо Эрике!

Про 57 школу

Хочешь узнать цену всевозможным экспертам и ЛОМ-ам - послушай их на тему, в которой хорошо разбираешься. Надобно сказать, что за последние несколько суток я преисполнился настоящего презрения к ЛОМ-ам и экспертам из самых разных лагерей - от националистического до либерального. Люди гонят такую пургу, что если они хотя бы приблизительно таковы и в других вопросах, то надо гнать из профессии.

1. 57 это не "московский Итон", не школа для подготовки будущего страны и "колониальной элиты". Из известных мне выпускников, я, пожалуй, самый политически успешный. А поскольку мое влияние на политику нашей державы близко к нулю, а вектор влияния прямо противоположен вектору приписываемому нашему блогообсуждаемому учреждению, то сами понимаете (А нет, оказывается есть еще аж целых два сенатора - Мошкович и Андрей Хазин, брат Михаила, о чьем существовании я, признаться, узнал лишь сегодня). Главное, чем занималась 57 школа - это поставляла математиков в университеты США. Поэтому по хорошему следовало бы ожидать statement от НАСА, АНБ и, на худой конец, Госдепа. Никакого прям _сверх_ образования 57 тоже не дает - в частности гуманитариям. У математиков, как я понимаю, все покруче, но тут я не компетентен. Эффект 57 это был, опять же, эффект вхождения в среду и приобщения к устной интеллектуальной традиции. Чтобы в 16 лет ты узнал что-то о Броделе, должен придти кто-то и показать тебе книгу Броделя. Для меня самым интеллектуально ценным в этом смысле был спецкурс который по культурологии вел искусствовед Расторгуев. Он приносил Броделя, Хейзингу, Филиппа де Коммина, - вроде бы простые и очевидные книжки. Но простые и очевидные они когда ты уже в теме. Очень много для меня сделал Игорь Вишневецкий, который нам читал русскую поэзию серебряного века. Так я узнал Случевского, суть софиологии Соловьева и ее влияние на Блока и начал понимать почему поздний Мандельштам лучше позднего Пастернака. Не преподававший у нас гумилевец Сергей Смирнов давал читать редкие книжки и вообще учил массе интересного. Еще я многим обязан своему однокласснику Гоше Старостину, который давал мне читать Аристофана, Сен-Симона, Пригова, и даже книжку Луиса Фишера о Ленине. То есть устная традиция позволяла вырваться из круга той лабуды, которую в то время печатала перестроечная пресса, позволяла высунуть голову над уровнем журнала Огонек. И главное что я усвоил для себя, - необходимо самому быть носителем такой устной интеллектуальной традиции. Но, как я понимаю, именно этот эффект с годами в 57 все больше ослабевал.

2. Не правда и то, что чтобы учиться в 57 требовалось быть "расовым евреем". Это средовая школа в том смысле, что она преимущественно для "своих", отсюда вполне естественный перекос состава учащихся. Плюс регулярно фамилии учеников, которые привычней встречать на обложках учебников и монографий, чем в школьном журнале. Но, тем не менее, - в нашем, к примеру, классе - были я, Андрей Серегин, Настя Архипова, Кирилл Решетников, Гоша Старостин, которых ну никак было не записать в "семиты". Правда, при этом, все кроме меня были представителями второго-третьего поколения интеллигенции: Старостин - сын великого лингвиста, Архипова - дочь библеиста, Решетников - сын художника (но поскольку мы с ним оба были не "элитарии" то очень подружились). Я в этой среде и в самом деле был несколько чужаком, что мне периодически давали понять, - в своей предыдущей школе я одно время учился со Старостиным, про 57 слышал на дне рождения у нашего общего друга, и пошел проситься туда чисто наудачу. Однако ж взяли. Экзаменовали меня по истории, что интересно, Каспэ и Меерсон, бывшие тогда таким неразлучным Тянитолкаем - спрашивали про Платона, Макиавелли и что-то еще и сочли пригодным. Но потом с Меерсоном я практически не общался - он у нас не преподавал, да и не казался мне слишком интересным. Тогда он напирал на тему "история ХХ века как история тоталитаризма". Сейчас мне пишут, что он "страшные русофоб", но я не думаю, что больший чем в среднем по этому сектору интеллигенции. Но вот летом 2015 я на одном мероприятии встретил Каспэ, и тот, со значением поглядывая в мою сторону, в своем выступлении отметил, что на поляне консерватизма у нас растут сплошные поганки. И я вот думаю, а как он смотрел на подвиги своего соратника, которые были не из серии "раз оступился", а каждый год, "16 лет знали", как написала Кронгауз. Вообще очень интересно смотреть на обратную сторону рукопожатных людей, рассуждающих о "поганках".

3. Никаким рассадником адского разврата в наше время 57 не являлась и за все время моего контакта с нею я не слышал ни одной аналогичной истории. Мы были позднесоветские дети и вполне еще держалась классическая позднесоветская мораль, начавшая всерьез расшатываться после 1993 года. Я помню как мне _очень_ нравилась наша латинистка, она со мной мило обсуждала Аристофана и весь выпускной мы проболтали о греках и римлянах под ревнивыми взорами нашей классной Зои Алексанны. Но даже помыслить было невозможно, что тут может быть что-то выходящее за рамки беседы. Потом постепенно пошел общий сдвиг потери морали, напрямую связанный с расстрелом парламента и приватизацией. Каждый стремился монетизировать доступный ему ресурс, и "школьницы" как мы теперь видим, оказались для кого-то тоже ресурсом. Сперва это вызывало сопротивление - на моих глазах из 57 выперли преподавателя, за показавшиеся неэтичными отношения с учеником (хотя до сих пор не могу поверить, что там мог быть сексуальный момент). И Меерсон тогда кричал громче всех. Что не помешало ему позднее отстроить целую систему собственных развлечений (при том, что в мое время в той же 57 работала и его жена). И превращению этого в систему - нет оправданий, независимо от насильственности и добровольности, возраста согласия и т.д. Это манипуляция доверием слабого человека. Конечно 57 тут не образец полного безобразия. Полное безобразие мне тоже случалось наблюдать - и там это перепаханные человеческие судьбы, люди, которые в 35 лет все еще живут травмами, которые нанесены им в 12-13 лет. Изрядный кусок моей собственной жизни был испохаблен и превращен в страдание последствием деятельности одного завуча-педофила - поэтому я ненавижу эту породу человеческих существ, они оставляют вокруг себя ядерную пустыню на сотни километров, а сами чаще всего отделываются вон из профессии в лучшем случае. Поэтому весь этот "школьный секс" - это абсолютное зло, которое необходимо пресекать. Это не "предубеждение" - это горький опыт.

4. Полный идиотизм - болтовня о том, что какая-то Инстанция хочет закрыть 57 за "оппозиционность" и т.д. Совсем невеждой себя выставил некий разнорабочий, заявивший, что "смотрите как евреи защищают своего". Как раз редкий случай, когда средовая солидарность оказалась отнюдь не всеобщей и тусовочка ощутимо расколота. А Инстанция и не пошевелилась бы, и не станет шевелиться, если ее не трясти. Просто произошла очередная смена ментальной карты. Два года назад пострадавшие ученики сами зачистили до асфальта школу, где творился неиллюзорный кошмар. И здесь тоже инициатива снизу. И я уверен, что она снизу. Просто немного выросшие люди осознали, что то, с чем они столкнулись в детстве было неправильно. Они жили долгие годы с ощущением неудобства и боли. И вдруг обнаружили, что уже достаточно взрослые, чтобы что-то сделать. Как появляются моральные нормы? Либо как божественное откровение, либо как результат накопления жизненного опыта. Мы прошли через долгую эпоху полной аморальности и вдруг выяснилось, что границы должны быть, что старые предрассудки были мудрыми предрассудками, а если их игнорируют, то получается боль и грязь.Идет установление новых моральных стандартов, основанных на горьком опыте: есть вещи, которые недопустимы, их не должно быть, их нельзя покрывать и т.д. Тут мне остается только еще раз сослаться на свою статью "Против порнопедагогики", где вопрос разобран и, в общем-то, закрыт: http://vz.ru/columns/2015/7/6/754551.html

5. Что в этой ситуации делать - пусть решают те, кто причастен. Для меня тема 57 школы закрылась 20 лет назад до такой степени, что я даже где-то потерял аттестат (что мне страшно мешает, кстати, так как не могу дополучить ВО). Судя по заявлению Менделевича, все понимают, что замять историю не получится. С другой стороны, будет плохо если минобраз испугается, что его заподозрят в репрессиях и начнет заминать это дело из соображения "не быть заподозренным". Порнопедагогику нужно выжигать каленым железом. И в этой связи главные враги общества сейчас те, кто придумывает несуществующие аппаратные и политические причины этой истории.

Вообще же проблема именно в том, что у нас нет никакого Итона. И не может быть. У нас тусовочка. Причем тусовочка которая с младых ногтей живет одной ногой в эмиграции. Вот когда у нас будет некий "лицей" где учатся дети невыездных чиновников и политиков готовятся сами быть невыездными, тогда поговорим.

Нечто вроде манифеста чеховофобии

И еще одна обновка на 100 книгах. Очень резкий очерк о Чехове. Пожалуй это первый случай, когда я помещаю на 100 книгах именно в раздел книг столь откровенный хейт спич. Но, конечно, моя противоположность с Чеховым - это полная философская, метафизическая противоположность. Этим летом, часто проходя через чеховский музей, я много об этом думал.

А.П. Чехов. Архиерей

623614

02.09.2016 / Егор Холмогоров

В Чехове, признаюсь честно, мне больше всего нравится его дача — небольшой домик в Гурзуфе, купленный им в последние годы и доставшийся после ожидаемой и запланированной кончины Ольге Книппер. Сейчас там музей. В Гурзуфе есть прекрасное место, где висят рядом ...

Источник: http://100knig.com/a-p-chexov-arxierej/



В Чехове, признаюсь честно, мне больше всего нравится его дача — небольшой домик в Гурзуфе, купленный им в последние годы и доставшийся после ожидаемой и запланированной кончины Ольге Книппер. Сейчас там музей. В Гурзуфе есть прекрасное место, где висят рядом две таблички: «Музей Пушкина — направо» и «Музей Чехова — налево». Как сами понимаете, это неопровержимо доказывает, что Крым это Украина.

Но большинство посетителей интересует не музей, а проход на «Бухту Чехова» — чудесный каменистый пляж, где можно плавать между небольших невероятно красивых скал. Единственно что — там очень опасно-неспокойное море, — любая волна раскачивает тебя так, что ты боишься захлебнуться или удариться о камни. А уж дополнительные волны от катеров, «бананов» и прочих гидроплавов даже в полный штиль делают твое пребывание в этой бухте довольно рискованным. Один раз я там даже чуть не утонул — заплыл в небольшую пещеру и в это время пошла волна. «- Не любит меня Антон Павлович. Не любит» — пожаловался я жене. А она в ответ: «Можно подумать, ты его любишь».

Нет, не люблю, хотя мы регулярно пересекаемся. Я даже был чеховским героем. Правда — безымянным. В таганской постановке «Трех Сестер» я как-то играл мальчика-погорельца. На меня накидывали шубку и солдат тащил меня через всю сцену, символизируя спасение из огня. На этом фоне Ольга замечала: «-Какой это ужас. И как надоело!». Любимый чеховский прием, сталкивать обывательское переживание большого страшного события и мелкое чувство дискомфорта.

Не любя Чехова я периодически оказываюсь в чеховских местах. Например — на Сахалине. Сахалин был очень важной частью чеховского мифа. В неясном сознании советского школьника дело рисовалось так, что отважный врач отправился лечить узников-каторжников и революционеров, заболел от этих подвигов туберкулезом и был так потрясен в своем существе, что из веселого писателя стал грустным и умер. И вот летом 2008 года я оказался в чеховском музее в Александровске Сахалинском. И узнал массу нового.

Экскурсовод вежливая и сдержанная, но очень объективная объяснила, что Чехов ехал на Сахалин не врачом, а формально — «проводить статистическое обследование», а на деле писать клеветон про каторжную действительность. «У него не было денег на поездку, он занял 1000 р. у Суворина… назад он возвращался на пароходе через Индийский океан, изучал в Японии гейш, делал остановку на Цейлоне, где купил двух мангустов…». Судя по списку контактов Чехова на Сахалине, ехал он туда «курьером» для польских ссыльных. Клеветон, впрочем, вполне удался, но даже сами сотрудники музея признавали, что он — необъективен. «Чехов пишет, что дети питаются одной брюквой… Норма выдачи мяса была на килограмм больше, чем потребление мяса в СССР и на 30 кг больше, чем в РФ. Вряд ли они сами ели мясо, а детям не давали. Красть все начальники тоже не могли — как раз незадолго до приезда Чехова были осуждены несколько казнокрадов и в его время все были пуганые». Так у меня на глазах рухнула главная составляющая чеховской легенды.

С тех пор Чехов располагает меня в основном к хулиганству. Любимое хулиганство — в Ялте, где на набережной стоит памятник «Дама с собачкой» мимо которого ходят третьей свежести дамы с собачками, видимо рассчитывая на мопсика словить кавалера. Памятник представляет собой композицию из двух фигур — энергичная высокая героиня с собачкой и усталый грустный ухажер, смотрящий как она проходит мимо. Если подойти к бронзовой даме, обнять ее за талию и так сфотографироваться, то получается душераздирающая сцена — корпулентный московский хлыщ с тросточкой уводит у героя даму, а тот ничего даже сделать не может, только смотрит с безысходностью и тоской.

В свое время в 57-й школе покойница Зоя Санна говорила мне: «Холмогоров, Чехов — не твой писатель. Ты еще думать не начал, а у него уже полрассказа прошло». И была права — вот в Толстоевском я понимал, а в Антон Палыче — никак. Грязновато пыльные синие тома Чехова стояли на полках, и даже запах их был такой, что мне приходилось себя буквально сжимать в кулак, чтобы заставить прочесть очередной требовавшийся программой рассказ.

Потом мне попались «Рассказы о Анне Ахматовой» Анатолия Наймана, в которых подробно расписывалась нелюбовь Ахматовой к Чехову. Тема Ахматовой и Чехова оказалась вообще довольно богатой (вот тут в статье Льва Лосева — сводка фактов, хотя данная им интерпретация о мнимом огромном влиянии Чехова на Ахматову явно неверна и необходима прежде всего для спасения репутации идола интеллигенции — Антон Павловича — от нападок другого идола — Анны Андреевны). Почувствовав себя в явно интересной команде, я и к этой своей идиосинкразии начал относиться спокойней, а потом у меня выработалось и определенное объяснение.

Проблема Чехова как писателя в том, что он, с одной стороны, игнорирует действительность, он неточен в характеристиках, в описаниях, в фактах, иногда он попросту лжет (по ссылке — целый набор высказываний Ахматовой именно о социологическом не-реализме Чехова), с другой стороны, Чехов использует свои отступления от действительности прежде всего для её принижения, опошления, измельчения, он «закутывает всё в пепел», по выражению той же Ахматовой, но, наконец, есть и третья сторона — при этом Чехов свое принижение выполняет в псевдореалистической манере, он совершенно чужд «гоголевщины» или хотя бы «достоевщины». Его карикатуры продаются им самим как фотографии.