October 4th, 2016

Политико-эротический мумуар о 93 годе на музыку группы "Комбинация"

Написал политико-эротические мумуары о 93-м годе. Своеобразное продолжение саги о 57-й школе.

https://um.plus/2016/10/04/93-j-god-istoriya-moego-porazheniya/



Текст, конечно, лучше читать в сопровождении саундтрека из группы "Комбинация".

Часть I. Два кусочека колбаски



Когда тебе исполняется восемнадцать лет голод ощущается сильно, зато переносится легко, и его можно насытить самыми простыми вещами. Мы делим на троих крохотный кусочек мяса, запеченный в духовке мамой. У нас бутылка лимонада, чай и какие-то печенья. Картина показалась бы чудовищной гостям любого позднесоветского дня рожденья, но после полутора лет реформ представляется сама собой разумеющейся.

Мы — это я, вот уже 14 часов как совершеннолетний герой торжества. Мой друг Саша, выпускник той же 57 школы, только математик. И моя подруга Маша – десятиклассница другой не менее пафосной московской школы. Мы веселы, не голодаем, и развлекаемся как можем – слушаем крикливого Элвиса и затейливую «Puttin on the Ritz». Спорим о Гумилеве и Гумилеве. Один Гумилев мне нравится, но не нравится Саше, так как Саша – еврей. Второй – не нравится мне, зато нравится Маше, которая знает наизусть с дюжину его стихов. «Он страшно инфантилен» презрительно цежу я с авторитетностью тинейджера в ответ на прочитанное с выражением «Только змеи сбрасывают кожи».

Единственное о чем мы не спорим – это о политике.

Часть II. Бухгалтер



Ничто так не способствовало победе либерал-реформаторов, как социальная инфраструктура, которую они намеревались разрушить. Всю эпоху гайдаровских экспериментов исправно ходили метро и автобусы, подавались свет и отопления, жэк-и, казалось, забыли о квартплате, детсады и школы работали и не сокращались. Разрушения, связанные с деиндустриализацией еще не ощущались в полной мере. Из всех всадников апокалипсиса 90-х бросались в глаза только Инфляция и Голод, точнее Голод связанный с Инфляцией. Но люди в теплых квартирах с пристроенными в детсад детьми еще могли воспринимать этот голод как временные трудности на пути к царству света.

Cамым страшным в ельцинизме 93 года было именно самоощущение большинства. Руссоистское понимание демократии, больше чем что-либо провоцировало эскалацию конфликта. Если большинство за реформы, то чего тут тянуть, зачем компромиссы искать, какие-то хитрости как Зорькин в Конституционном Суде выдумывать. Надо чтобы президент показал себя как настоящий хозяин и врезал кулаком по столу.

Сторонники Верховного Совета, напротив, были меньшинством, хотя это было меньшинство лучших людей страны. Они защищали тонкие и неуловимые вещи – конституцию, законность, систему сдержек и противовесов, локковское понимание демократии. Фактически они добивались от Ельцина и компании не сворачивания реформ, а поиска социального компромисса. Но парадокс состоял в том, что единственной серьезной группой поддержки для них оказались политические радикалы (уточню сразу, что слово «радикал» я употребляю в его словарном значении, а не в качестве эвфемизма понятию «экстремист»).

Часть III. Встреча на Манежной



С балкона Моссовета велся какой-то митинг. Но состав выступавших никак не соответствовал предполагаемой серьезности момента. Что-то долго и взволнованно вещал музыкальный обозреватель «Московского Комсомольца» Артур Гаспарян. Он рассказывал, что по сообщению Егора Гайдара в экстренной ситуации народу обещали выдать оружие.

Умирать по призыву Гаспаряна как-то не хотелось. Ни с оружием, ни без. А в том, что я умру – я был уверен. Ведь если наскочат страшные макашовцы с арматурой, то у меня, не получившего вообще никакой военной подготовки, очень мало шансов.

Позднее мне было интересно читать, до какой степени некомбатантами были те самые «макашовцы» – единственный человек у Останкино, державший в руках гранатомет, был сугубо штатским и не умел с ним обращаться. Если бы каким-то чудом битва гайдаровцев и баркашевцев случилась, то это было бы сражение 4 мировой войны, которая, согласно Эйнштейну, будет вестись палками и камнями.

Но пока макашовцы не приходили, а мы с мамой, пошедшей спасать сына и выполнять долг медсестры, набрав с собою кучу ват, бинтов, баночек йода и зажимов, метались с довольно значительной толпой во все возрастающей амплитуде – от Пушкинской площади до Манежной и Спасской башни, к которой тоже, по слухам, с тыла подбирались «коммуно-фашисты». Постояв минут тридцать около Спасских ворот, мы услышали объявление, что верные Президенту части вошли в город, а потому добровольные защитники демократии с чувством выполненного долга могут ретироваться.

Часть IV. А я люблю военных...



Мы выходим из метро «Смоленская» и с сотнями подобных нам зевак направляемся в сторону Белого Дома через какие-то непонятные милицейские оцепления, которые предупреждают, что войти будет просто, а выйти – сложно. Долго лезем вверх по лестнице на крышу смотрящего прямо на Белый Дом сталинского здания, выбираемся на чердак, вход на который охраняет одинокий милиционер и бессмысленно как заклятие приговаривает «Осторожнее! Осторожнее!»

Открывающаяся моему взору картина выглядит жутковато. Перед Белым Домом стоят выгнанные обитатели – депутаты, секретарши, посудомойки, какие-то дети. Плотная толпа растерянных гражданских, поверх голов которых продолжается перестрелка. Еще раз бухает танк. Какие-то стекла и осколки сыплются вниз. Они продолжают стоять посреди этого ада, напоминая какой-то «Плот «Медузы».

Через какое-то время подходят автобусы. Я решаю, что это автобусы для несчастных, но нет – из здания выводят молодых крепких парней в условно милитаристском прикиде и с заведенными за голову руками. «Баркашовцы». Их увозят (кстати, я до сих пор не знаю, что в итоге стало с теми, кого посадили в те автобусы – убили на стадионе, посадили в тюрьму, выпустили по «амнистии Казанника»?). Толпа депутатов и посудомоек продолжает оставаться в секторе обстрела.

Вдруг нас отвлекает какая-то трескотня сзади. На Новом Арбате палят с чердака одного из высотных домов. Снизу отвечают. Перестрелка длится минут пять. «Снайперы» – авторитетно констатирует кто-то из стоящих рядом с нами зевак. «Так, пойдем отсюда, еще подстрелят» – решительно беру свою донну за руку и направляюсь через обыскивающие каждого по три раза милицейские цепи в сторону… откуда только что шла стрельба.

Вместо эпилога. Американ бой



Ходорковский это такой человек с усами, который в эпоху описываемых событий часто мелькал в рекламе банка «Менатеп». Я не слишком отличал его от Мавроди или «Хопер-Инвеста». Им всем нужны были мои деньги, которых у меня не было. Потом усы исчезли, «Менатеп» тоже куда-то исчез, зато у моложавого олигарха появилась компания «ЮКОС». Денег у меня по прежнему не было. Потом за «ЮКОС»-ом пришли и деньги появились, правда не у меня, а у моих злейших врагов на ниве журналистики. Им пришел заказ делать сайт в поддержку Ходорковского и столько денег, что они играли в карты на нераскрытые пачки долларов. Это игра продолжалась до визита следователей с обыском. Потом Ходорковского посадили, а денег у меня стало гораздо больше. Потом, лет 10 спустя его выпустили, а денег в моей жизни стало гораздо меньше.

Если бы я был дикарь, я непременно вывел бы магическую связь, что свобода Ходорковского приносит безденежье и наоборот. Но я не дикарь, я политолог, поэтому я уверен, что связь между этими двумя фактами не магическая, а самая прямая. И поэтому отношусь к планам Ходорковского сменить Путина понятно как…

https://um.plus/2016/10/04/93-j-god-istoriya-moego-porazheniya/