Eгор Холмогоров (holmogor) wrote,
Eгор Холмогоров
holmogor

Category:

Гносеологическое

— Философия — это гносеология, сказала одна милая барышня. Философ это только тот у кого есть внятное гносеологическое учение. У тебя его нет, значит ты и не философ.

— Не особо и претендую, — ответил я, — но вообще-то у меня гносеология есть и довольно ясная. Но она такая мракобесная, что излагать её я опасаюсь.

Однако «на спор» излагаю.


1. Тотальный скептицизм.
Вне зависимости от того, пытаемся ли мы опираться на чувства или на разум, мир для нас абсолютно непознаваем. И через чувственное восприятие и через рассуждение познать природу какой-либо вещи мы не можем. Это распространяется и на нас самих, и на наш разум, и на сам факт нашего мышления. Декартовское cogito тут не работает, коль скоро в тот момент, когда мы мыслим, мы не можем быть уверены в том, что мыслим именно мы, а не кто-то мыслит за нас, что мы не думаем чью-то чужую мысль.
2. Тотальный субъективизм. Философ совершает ошибку, когда пытается найти опору для построения онтологии в каком-либо содержании мышления (пусть даже и в мышлении самого мышления). Нельзя получить нечто и, тем более, нечто истинное, расщепив субъект, сделав его объектом для самого себя. Всякий объект не истинен. Истинен ли субъект мы не знаем, поскольку чтобы ответить на этот вопрос ему придется сделаться для самого себя объектом. Однако субъект сущь, а вот сущь ли объект мы опять же не знаем.
3. Недостаточность средств познания. Непознаваемость объекта связана с тем, что мы к нему подходим с негодным инструментом — и наш разум, и наши чувства не могут дать подлинного представления об объекте, так как всех реально имеющихся в нашем распоряжении ресурсов нашего разума недостаточно, чтобы охватить хотя бы природу капли воды, не говоря уж о живом существе, человеке (включая нас самих) или, тем более, Боге. Этот факт дан нам в нашей повседневной познавательной активности — проблема даже не только в том, что мы не знаем многого и многое не можем объяснить, а в том, что мы многое банально забываем, не замечаем, упускаем из внимания в виду усталости или раздражения. То есть познавая мы непрерывно сталкиваемся с плотной тканью разнородных и перетекающих друг в друга ограничений. Без признания на полном серьезе банальной мысли, что никто не обнимет необъятного, полноценная гносеология невозможна. Любое реальное познание — это заведомо ограниченное познание.
4. Излишняя гипотеза об иллюзии.  Признание реальной ограниченности наших познавательных способностей делает излишней гипотезу «иллюзии» или «обмана» к которой часто прибегают философы, чтобы объяснить непроницаемость мира для нашего познания. Обман в познании, несомненно, присутствует и существование в мире лжи является одним из существеннейших ограничений нашего познания, однако всякий обман действенен только при наличии правды. Тотальная иллюзия бессмысленна, ибо она ничего не скрывает. Если она скрывает пустоту, то она еще более бессмысленна, ибо в этом случае она и является реальностью, а пустота таковой реальностью не является.
5. Истинность гипотезы об ограниченности. Мы не успешны в своем познании не потому, что нас тотально и непрерывно кто-то обманывает, а потому, что у нас имеются лишь недостаточные и несовершенные инструменты для установления истины — ненадежные и обладающие довольно узким спектром чувства и слабый, утомляемый, склонный к ошибкам и самообману разум (ну и еще интуиция, проникновение в «суть вещей», которая, как говорится в известном фильме, «дает осечки, пятьдесят на пятьдесят»). Обширная и увлекательная деятельность человека по преодолению ограниченности своего познания — накопление информации, создание приборов, компенсирующих грубость наших чувств, всё более совершенные средства информационной обработки и обмена — лишь заставляет нас убедиться в этой ограниченности, коль скоро человек может создать большие массивы информации, чем те, с которыми он может работать и которые способен уяснить. Рассуждая исторически, новоевропейский рационализм оказался возможен лишь на тот краткий исторический миг, когда вспомогательные инструменты и познавательный горизонт человека приблизительно совпали с умственными и сенситивными возможностями индивида с интеллектом выше среднего. В этот и только в этот момент могла возникнуть иллюзия, что наш разум и в самом деле может познать мироздание. Едва познавательные горизонты человека передвинулись за границу микро и макро миров, утопия о физической возможности для человека достичь познания рухнула, будучи перенесена сначала на «человечество», а затем и вовсе на неприличные объекты типа «галактического разума» и т.д. Ограниченность нашего познания является наиболее достоверным опытом нашего познания.
6. Переход границы. Парадокс в том, что вторым достоверным опытом после осознания границ познания является осознание, а затем и логические и эмпирическое подтверждение того, что за этой границей что-то есть. Как бы мы далеко не заходили в своем познании, мы убеждаемся в том, что что-то есть и дальше. Будь это иначе, наше ограниченное познание было бы на самом деле полным. Однако опыт наличия чего-то еще связан с любой нашей познавательной активностью так, что как бы широко мы не охватили реальность и как бы не напрягли все свои познавательные средства, мы легко можем вообразить, что есть что-то дальше. Именно наше воображение является тем «органом беспокойства», которое не позволяет признать сложившуюся картину состоятельной. Однако создать точный образ того, что там — «за пределом», для воображения невозможно, оно ошибается еще чаще, чем интуиция. Воображение питает наш неудолетворенный ум гипотезами. Другими словами, наш опыт познавания есть, прежде всего, опыт не-познавания, осознание того, что нечто нами не познано, хотя могло бы быть познано. Наш разум везде упирается в ограничения, но нигде — в онтологические пределы познания. То есть понятно, что есть то, что не может быть познано — например Сущность Божия, но наша познавательная способность иссякает бесконечно далеко от этих пределов.</p>
7. Предварительный итог. Итак, что мы имеем? Я обладаю определенными способами и инструментами, чтобы познать мир – чувствами, которые доносят до меня первичную информацию, рассудком, который позволяет ее организовать, оценить и экстраполировать на то, что моим чувствам не дано, воображением, которое позволяет построить целостный образ, как видимого, так и не видимого, интуицией, которая позволяет усмотреть нечто вне цепи образов и привычного порядка рассудочных операций. Всё это вместе может дать мне определенное представление о любом объекте, но мой опыт познания, равно как и логика, убеждают меня в том, что моё представление неполно, несовершенно, а следовательно, при подходе со стороны «абсолютного сомнения» — не истинно. Я работаю с более-менее грубыми «куклами» реальности, но не потому, что мне показали, «подсунули» эти куклы вместо чего-то настоящего, а потому что мой естественный разум, совокупность моих познавательных сил неспособны выстроить ничего, кроме этих более-менее грубых кукол. Не столько мир (включая и меня самого) непознаваем для меня, сколько я непознавающь для мира (включая, опять же, и себя самого).</p>
8. Миф о пещере. После вышесказанного становится понятным расхождение с фундаментальным для европейской философии мифом – платоновским мифом о пещере, к которому, как к первоистоку, восходит вся европейская философская традиция. У Платона узники не имеют никаких проблем ни со зрением, ни со слухом, ни с ясностью рассудка. Они видят то, что существует на самом деле — тени предметов на стене. Мало того, их, строго говоря, никто не обманывает просто проносимые мимо предметы проецируются на их стену, а ничего другого они увидеть не могут «по условиям эксперимента». Процедура освобождения из пещеры, по Платону, состоит в хоть и мучительном, но переводе вполне здорового взгляда с теней на сами предметы — идеи, а затем и на Благо как источник истинного света и истинной предметности. То есть европейская философия начиная с Платона не сомневаясь в абсолютной способности нашего ума к познанию, занята исключительно поиском метода с помощью которого взгляд нашего совершенно здорового глаза может быть переведен на сам предмет. Для любого из европейских философов вопрос не в качестве зрения, а исключительно во внимательности и направлении.
В противоположность этому наивному реализму, которого не избежали и самые тонкие мистики, мне приходится исходить из признания факта поврежденности зрения узников, равно как и их слуха, обоняния и даже тактильных галлюцинаций. Встретившись с предметом они не видят его как он есть, причем не из упрямства и предубежденности, а из-за серьезной деформации восприятия. Сколько бы они не вглядывались в предмет, они все равно увидят только некоторые его очертания, а многое (ну, к примеру, его инфракрасное излучение) не будет им доступно никогда. Таким образом, дело не в том, чтобы повернуть голову узника, а в том, чтобы вылечить букет его глазных заболеваний, — катаракту, дальтонизм, астигматизм и т.д. Тут ни о каком доверии к естественной познавательной способности человека речи идти не может — мы имеем дело не с тенями, а, чаще всего, с самими предметами, и ошибаемся (или узнаем недостаточно) имея дело с самой наиреальнейшей реальностью. Мы не «видим не то», мы просто «не видим». Когда человеку предстало Само Божество в Своей красоте и силе, большинство людей ухитрилось увидеть лишь возомнившего о себе сына плотника. Когда взору людей предстанет возомнивший о себе сын скверной женщины, большинство людей увидит в нем Господа и Спасителя.
9. Катаракта. Прямо противоположный платоновскому ход сделала индийская (точнее буддийская) философия при Нагарджуне. Там наоборот, подлинность какого-либо предмета была поставлена под абсолютное сомнение, за исходный пункт была принята нездоровость нашего восприятия, искаженность нашей познавательной способности. Именно ее Нагарджуна разумел под именем катаракты, под влиянием которой больной видит то, чего на самом деле нет. Вся совокупность наших естественных познавательных достижений, есть не более чем ошибка, вызванная катарактой и прочими болезнями, искажающими наше восприятие. Подлинная же сущность предметов, воспринимаемая после исцеления нашего зрения, есть не-вещь, не что-либо, не-сущее, пустота. Эта идея тотальной иллюзорности бытия в современной культуре, уже далеко не только восточной, исключительно популярна, в мифологемах типа «Матрицы» скрещиваясь и с платоновской пещерой, и с декартовским обманщиком.
В данном случае перед нами столь же наивный скептицизм, который, как ни парадоксально, является наивным реализмом. По сути Нагарджуна не признает никакого искажения нашего восприятия, как и никакой нашей ошибки. Просто то, что мы видим (катаракта) есть не совсем то, что мы думаем, что видим (предмет). При этом никакой реальности, скрытой от нас катарактой по сути нет. Катаракта это видимость, которая скрывает от нас возможность не видеть, пустоту. Другими словами, «человек с катарактой Нагарджуны», как и платоновский узник просто «видит не то», роль платоновской тени для него играет катаракта, роль платоновского настоящего предмета, — пустота, которая откроется после снятия катаракты.
С моей же точки зрения наша же проблема не в том, что искаженность нашей познавательной способности мешает нам понять, что видеть нечего, что нет того сущего, которое мы могли бы видеть, а именно в том, что мы не можем правильно видеть то, что действительно есть. Мы не видим то, чего нет (такое тоже случается, но редко), мы неправильно видим то, что есть.

Может ту би континиед, а может и нет, не люблю я философию, она мне представляется чем-то избыточным в самом плохом смысле слова. Всё, что надо, с точки зрения моей имхи, на самом деле знать об устройстве мира перечислено здесь.
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 5 comments