Eгор Холмогоров (holmogor) wrote,
Eгор Холмогоров
holmogor

Вообще про разговоры про страшную травлю при сталине и про то, что Сванидзе по сравнению с нею ерунда.

Лица, которые говорят подобное, либо невежественны, либо сознательно лгут.

Сталинские времена знамениты были беззаконными репрессями, неправосудными приговорами, многим еще.

Но вот как раз технологии так называемой "научной травли" по сравнению с нынешними сванидзевскими временами отличались либерализмом. Никаких там вызовов в прокуратуру, немедленных расстрелов и прочего. Будучи всерьез идеологизированным обществом сталинский СССР всерьез предполагал победу единственной истины в дискуссии и переубеждение оппонента.

Результат мог не слишком отличаться от простого прихлопывания дубинкой, но ритуал был изощренным и многоступенчатым. Такого примитивизма и варварства как Сванидзе ни один из сталинских идеологических палачей никогда бы себе не позволил.

По ссылкам пара материалов о "травле Поршнева" советскими медиевистами в начале 1950-х. Эти материалы дают довольно внятное представление о том, как это делалось.

http://rl-online.ru/articles/rl03_06/571.html

http://annuaire-fr.narod.ru/statji/KondratievSV-2007.html




Олег Вите
«Я – счастливый человек». Книга «О начале человеческой истории» и ее место в творческой биографии Б.Ф. Поршнева *
http://rl-online.ru/articles/rl03_06/571.html

Послевоенная общественная жизнь в СССР

Названные семь статей должны были составить книгу «Роль борьбы народных масс в истории феодального общества», которую он собирался опубликовать в начале 1950-х годов. Эти статьи (вернее, четыре из них, которые успели выйти в свет) и стали главным «вещественным доказательством» в кампании по обсуждению/ осуждению «ошибочных взглядов» Б.Ф. Поршнева. Сама кампания была типичной и даже не самой выдающейся для послевоенной общественной жизни в СССР, на особенностях которой следует остановиться подробнее.

Если считать первой (после окончания Гражданской войны) волной репрессий в стране политические процессы конца 1920-х годов, а второй – процессы середины 1930-х, то полосу событий, начавшуюся с Постановления ЦК ВКП (б) о журналах «Звезда» и «Ленинград » летом 1946 года и завершившуюся прерванным смертью И. Сталина в 1953 году «делом врачей», следует признать третьей волной репрессий. У этой третьей волны была важная особенность, отличавшая ее от процессов середины 1930-х годов: из великого множества составлявших ее кампаний «политической » была, строго говоря, лишь одна – «ленинградское дело» 1949–1950 годов. Да и в «ленинградском деле» бросается в глаза черта, которой не было в процессах 1930-х годов: серия судебных процессов по этому «делу» явилась прямым результатом соперничества в ближайшем окружении И.В. Сталина и победой одной из сторон – Г.М. Маленкова над А.А. Ждановым и его выдвиженцами. К процессам 1930-х годов имело отношение лишь соперничество И.В. Сталина с Л.Д. Троцким, так сказать, «в мировом масштабе»…

Напротив, все без исключения остальные кампании третьей волны репрессий затрагивали не политическую, а научную и культурную элиту общества – «советскую интеллигенцию». Хотя эти кампании неизменно имели и политический (то есть «полицейский ») потенциал: ведь осуждение взглядов в рамках «творческой дискуссии» и «товарищеской критики» могло плавно, почти автоматически превратиться в осуждение юридическое, в судебный приговор. В эпоху перестройки, в первых открытых публикациях о советских репрессиях доминировала теоретическая схема, восходящая к «классовому подходу» М. Джиласа, воспринятому советскими диссидентами (книга М. Джиласа «Новый класс» распространялась в СССР в машинописных копиях уже в 1960-е годы). Все советское общество делилось на две социальные группы – «новый класс», позже названный М. Восленским «номенклатурой», и «народ»; террор, репрессии в этой схеме оказывались главным инструментом «классовой борьбы» номенклатуры против народа. Такая схема подсказывала соблазнительное своей простотой объяснение террору советской эпохи, включая и третью волну: репрессии всегда являлись осуществлением задуманных лично И.В. Сталиным и/или «номенклатурой » планов, направленных на укрепление господства правящего класса.

Послевоенные репрессии культурной элиты

Более основательные, опирающиеся на архивные источники, исследования последнего десятилетия серьезно пошатнули доверие к схеме «классовой борьбы ». Архивы обнаруживали удивительную вещь: едва ли не все дискуссии в рамках третьей волны репрессий начинались «по инициативе снизу», то есть представителями «угнетенного», а вовсе не «господствующего» класса! Фактически репрессивный аппарат оказывался сильнейшим инструментом (порой – слепым орудием) в конкурентной борьбе в научной и культурной элите. Но вопрос остается открытым: почему именно наука и культура после войны стали привлекательными для подобных «народных инициатив», сплошь да рядом оборачивающихся репрессиями?

Ответ на этот вопрос дает вторая фаза институционализации советского научного сообщества. Еще в 1942–1943 годы под впечатлением неудач на фронте «в войне моторов» И.В. Сталин приходит к выводу об исключительной важности увеличения вклада науки в обороноспособность страны и идет на резкое повышение уровня жизни университетских профессоров и высших кадров ученых: им были выданы особые литерные продуктовые карточки («литер А» и «литер Б») для отоваривания в специальных магазинах. Следующий, еще более важный шаг был сделан в 1946 году. Зарплата ученым поднята почти в три раза, введены серьезные надбавки к зарплате за защищенные кандидатские и, особенно, за докторские степени, существенно повышен гонорар за академические звания – академик стал получать больше, чем министр. Кроме собственно денежных выплат сопоставимо выросли и соответствующие натуральные льготы (объем «феодальных привилегий»). Скачок в уровне жизни «ученого сословия» был столь значителен, что, скажем, номинальные зарплаты в науке практически не менялись с тех пор вплоть до 1991 года. Впрочем, прецеденты были: хорошо известны удивление и нескрываемая зависть западных ученых-физиологов масштабам государственного финансирования исследований И.П. Павлова…

Хотя названные решения принимались, главным образом, для исследований, содействующих укреплению обороноспособности (в 1946 году – для обеспечения успеха ядерной программы), резкое повышение уровня жизни коснулось ученых всех специальностей. Таким образом, второй этап формирования институциональной инфраструктуры советской науки привел к созданию научной и культурной элиты, по своему сословному положению стоящей на уровне элиты политической (партийно-государственной). Эти сталинские решения вспоминаются в наше время, большей частью, по контрасту с тяжелым положением современных российских ученых **** .

Социальная мобильность «социалистического феодализма»

Последние годы внимание историков начинает привлекать и оборотная сторона повышения статуса «ученого сословия» в 1940-е годы. Надо принять во внимание, что советский «социалистический феодализм » отличался от средневекового феодализма одной фундаментальной особенностью – высочайшей социальной мобильностью ***** . Образно говоря, «советский абсолютизм» последовательно проводил в жизнь лозунг, немыслимый в нормальном феодальном обществе: «каждый крепостной может стать помещиком (дворянином, аристократом)» ****** . Поэтому резко повысившее свой статус «ученое сословие» (да и вообще «культурная элита», «советская интеллигенция») сразу стало крайне притягательным для всех, активно ищущих себе место под солнцем. Партийно-государственная карьера утратила в этом отношении свою многолетнюю безальтернативность. Российский историк А.Я. Гуревич пишет о ближайших последствиях мудрых сталинских решений: «В то время шутили: “год великого перелома” в истории нашей страны имел место дважды – в 1930-м году середняк пошел в колхоз, а теперь “середняк пошел в докторантуру”. Стало выгодно защитить докторскую диссертацию любой ценой, ибо это открывало возможность занять профессорское место, дававшее известные привилегии и регалии. Теперь не одно лишь научное призвание и способности двигали многими, но интересы вовсе чуждые науке. Высокие этические требования, которые, несмотря на все испытания предшествующих десятилетий, все еще поддерживались в научной среде, были разрушены» [6].

Разрушение этических норм в общественных науках

В наибольшей степени отмеченное А.Я. Гуревичем разрушение этических норм затронуло общественные науки. Ведь последние оказались особенно привлекательными для тех, кто уже сделал первые шаги в партийно-государственной карьере: минимум политграмоты, усвоенной на этих первых шагах, вооружал необыкновенно действенными аргументами для дискуссий именно в общественных науках, а не, скажем, в физике.

Открытие чрезвычайно привлекательного канала социальной мобильности и столкнуло гигантскую лавину «народных инициатив», способную смести на своем пути любые научные авторитеты, казавшиеся непререкаемыми и обеспеченными политической поддержкой, придать любой академической дискуссии невиданный накал, превратив ее в общественно-политическое событие всесоюзного масштаба. Исследования дискуссий конца 1940-х годов, широко привлекающие архивные источники, обнаруживают, что эта лавина буквально захлестывала аппарат ЦК ВКП (б), который далеко не всегда успевал принимать осмысленные решения, как надо реагировать на очередную «инициативу снизу» – какую пресечь или притормозить, какую осторожно поддержать, а какую и открыто возглавить. А ведь был и очень ответственный вопрос: в каких случаях отключить «автоматизм» превращения осуждения «политических ошибок» в осуждение юридическое, в судебный приговор, а в каких случаях дать этому автоматизму проявить себя в полную силу…

Иногда приходилось вмешиваться лично И.В. Сталину, чтобы поправить не вполне продуманное решение нижестоящих уровней партийного руководства. Вот один из наиболее ярких примеров.

Н.Я. Марр и «марризм»

В октябре 1948 года началась кампания по дискредитации противников Н.Я. Марра под лозунгом искоренения «менделизма-вейсманизма-морганизма» в языкознании. Публикуется серия статей, громящих несогласных в ключевых в политическом отношении газетах – «Правда», «Культура и жизнь», «Литературная газета», то есть с явной санкции политического руководства. Культ Н.Я. Марра достигает апогея на парадной сессии его памяти в начале 1950 года. Последствия первого этапа «творческого обсуждения вопросов языкознания», типичные для всех подобных кампаний: торжествующие марристы, отрекшиеся, уволенные, сосланные, затравленные противники Н.Я. Марра. В мае 1950 года И. Сталин поддерживает инициативу одного из несдавшихся «антимарристов» А.С. Чикобавы (он обращался за такой поддержкой еще весной 1949 года) и предлагает ему для выступления высокую трибуну – газету «Правда»; более того, И.В. Сталин сам правит статью А.С. Чикобавы перед ее публикацией. Начинается второй этап «творческого обсуждения вопросов языкознания»; летом 1950 года «Правда» печатает уже три выступления самого И.В. Сталина против «марризма» [7]. Результаты второго этапа тождественные: торжествующие противники Н.Я. Марра, отрекшиеся, уволенные, сосланные, затравленные марристы. Российский историк Е.Ю. Зубкова, ссылаясь на архивные материалы, дает впечатляющую картину цепной реакции недавних сторонников Н.Я. Марра (из гуревичевских «середняков ») на публикацию «Правдой» сталинского мнения: «“Правда” получала уже не письма, а срочные телеграммы: “В мою дискуссионную статью прошу внести срочные коррективы следующего содержания: в любом классовом обществе язык является не классовым, а общенародным. Остальное остается в силе”; “Прошу не публиковать мою статью по вопросам дискуссии и возвратить обратно”; “После статьи товарища Сталина отказываюсь от основных положений своей статьи, прошу ее не публиковать”; “Прошу задержать мою статью… Считаю эту статью ошибочной и вредной”; “После гениальной статьи тов. Сталина необходимость опубликования моей статьи отпадает”; “Статью к лингвистической дискуссии не печатайте. На днях высылаю новую”» [8].

Кампания по осуждению «ошибочных взглядов» Б.Ф. Поршнева

В обстановке такой ожесточенной борьбы за привилегии «ученого сословия» и проходила кампания обсуждения/ осуждения ошибок Б.Ф. Поршнева. В этой кампании, продолжавшейся около трех лет, отчетливо выделяются два этапа: публичный (1950–1951) и непубличный (1951–1953) ******* .

«Научные дискуссии» с гарантированным результатом

В начале 1950 года, чуть ли не одновременно с официальным решением о присуждении Б.Ф. Поршневу Сталинской премии, начинается публичный этап. Как именно, после сказанного выше догадаться несложно: по инициативе «аспирантской молодежи» МГУ, а точнее – по инициативе комсомольской организации при кафедре истории Средних веков начались обсуждения четырех статей Б.Ф. Поршнева о роли классовой борьбы при феодализме на историческом факультете МГУ. Б.Ф. Поршнев отдает себе отчет в реальной возможности негативного для него развития событий и стремится не упустить контроль за подготовкой и ходом дискуссии в МГУ, что ему, впрочем, не удается. Академический Институт истории оказался более лояльным к Б.Ф. Поршневу; там, естественно, меньшим влиянием пользовались и «аспирантская молодежь », и комсомольцы. Даже партбюро института, возглавляемое тогда главным противником Б.Ф. Поршнева Н.А. Сидоровой, не имело власти, достато чной для организации «научной дискуссии» с гарантированным результатом. Обсуждение статей Б.Ф. Поршнева в профильном секторе института, на проведении которого партбюро настаивало, несколько раз откладывалось. Вначале статьи Б.Ф. Поршнева были подвергнуты критике в секторе истории СССР до XIX века и только в середине января 1951 года была, наконец, организована дискуссия в секторе истории Средних веков. Дискуссия, проходившая в знаменитой большой аудитории на Волхонке, 14, где тогда располагались оба академических института – и философии, и истории, продолжалась четыре дня и стала кульминацией первого этапа кампании. О значении этой дискуссии С. и Т. Кондратьевы пишут: «Сами количественные характеристики обсуждения показывают, насколько большой резонанс получили статьи Поршнева. В ходе заседаний выступило 22 человека, на каждом заседании присутствовало от 100 до 200 слушателей» [10]. По воспоминаниям Е.В. Гутновой, «было проведено несколько весьма широких собраний, на которых выступали сторонники и противники Поршнева… Собрания происходили при большом стечении народа и довольно бурно. В ходе них Поршнев и его единомышленники остались в меньшинстве» [11]. Естественно, Е.В. Гутнова положительно оценивает и итоги дискуссии: «Эта победа положила конец притязаниям “поршневистов” на господствующее положение в нашей медиевистике» [12].

Однако, судя по всему, научные силы сторонников и противников Б.Ф. Поршнева были практически равными, и только явно выраженная позиция партбюро института превращала первых в «меньшинство». Но и среди тех, кто, пусть и с некоторыми оговорками, поддержал Б.Ф. Поршнева в январе 1951 года, а значит, принадлежал к проигравшему меньшинству, были далеко не последние советские историки Е.А. Косминский (в то время руководитель институтского сектора истории Средних веков и одноименной кафедры МГУ), М.М. Смирин, З.В. Мосина, З.В. Удальцова, М.А. Алпатов, И.З. Тираспольская. Впрочем, решающее значение для Б.Ф. Поршнева, вероятно, имела поддержка философов, участвовавших в январском заседании сектора истории Средних веков – Т.И. Ойзермана и Ф.В. Константинова.

«Ресурс» отношений с философами

Важная деталь. В конце января, уже после четырехдневной дискуссии, на заседании партбюро и затем на отчетно-выборном партийном собрании института секретарь партбюро Н.А. Сидорова особо подчеркивала роль историка В.В. Альтмана, содействовавшего и публикации поршневских статей, и приглашению философов на дискуссию: «Альтман играл не последнюю роль в группе Поршнева, Манфреда, Вебера и др. Необходимо заняться этим вопросом серьезно… Альтман… не только напечатал статьи Поршнева в “Известиях Академии наук”, не только тащил их в печать одну за другой, но на дискуссии проявил необычайную активность, тащил философов с третьего этажа, чтобы выступили в защиту этих статей Поршнева » [13]. В.В. Альтман, слывший, по словам А.Я. Гуревича, «институтским шутником» [14], в конце 1940-х годов работал референтом Отделения истории и философии АН СССР; вскоре после дискуссии он был арестован как бывший троцкист и враг народа (освобожден в 1955 году). По каким-то причинам попытка Н.А. Сидоровой сконструировать «антипартийную группу» из нескольких историков и философов во главе с Б.Ф. Поршневым, а также связать эту группу с «троцкистом Альтманом», не получила продолжения… А уже через десять лет эта «группа», во всяком случае, в части союза Б.Ф. Поршнева и А.З. Манфреда, как было показано в предыдущем разделе, окончательно распалась…

Так или иначе, именно поддержка философов, имевших, безусловно, более тесные, чем историки, связи с системой партийного-политического контроля за общественными науками, фактически уравновесила «антипоршневский» потенциал партбюро института. Хорошие отношения с философами, установившиеся, как выше было сказано, еще в 1930-е годы, и в дальнейшем оставались значимым «ресурсом» для Б.Ф. Поршнева.

Персонификация исторической науки

Н.А. Сидорова была вождем кампании против Б.Ф. Поршнева. Она олицетворяла собой типичного представителя советской послевоенной науки, умело использующего в своих интересах бурный поток «инициатив снизу», порожденный возросшим статусом «ученого сословия». Вот мнение А.Я. Гуревича о ее роли в новой эпохе: «Она персонифицировала новый курс в исторической науке, оттеснила прежних виднейших медиевистов, заменила их новыми людьми, воспитала их (о, нет, не в научном отношении!) и, главное, насадила тот дух на кафедре и в секторе истории Средних веков, который оказался наиболее подходящим для “новой поросли” и благоприятствовал продолжению ее политики нынешним (написано в 1973 г . – О.В. ) заправилам этих учреждений. Н.А. Сидорова обладала своими качествами, в определенном смысле это была личность (я ей обязан ускорением защиты докторской диссертации), но других личностей вокруг себя она не терпела… В пределах медиевистики именно Н.А. Сидорова способствовала больше, чем кто-либо, вырождению медиевистики в Москве – и началось это вырождение еще при жизни Е.А. Косминского, не говоря уже о С.Д. Сказкине или А.И. Неусыхине. Все они ее боялись, а потому попустительствовали ей, отступая на задний план, ненавидели ее и пользовались созданными ею или при ее активном участии условиями» [15].

Мнение А.Я. Гуревича тем более ценно, что он, во-первых, вовсе не считает Н.А. Сидорову научной бездарностью, во-вторых, весьма критично относится к марксизму Б.Ф. Поршнева, и, в-третьих, свидетелем ее борьбы с Б.Ф. Поршневым не был (в то время А.Я. Гуревич работал вне Москвы) и в своих воспоминаниях этой темы вообще не касается.

«Неустойчивое равновесие»

Результат январской дискуссии – неустойчивое равновесие. Даже резолюции, подводящей итоги, не было принято, хотя Е.А. Косминский и уговаривал Б.Ф. Поршнева не противиться ее принятию. Уже в августе 1951 года подписан к печати университетский учебник «Новая история. Т. I. 1640–1789», в редколлегии которого мирно уживаются Б.Ф. Поршнев и два его непримиримых оппонента по январской «теоретической дискуссии» – В.В. Бирюкович и С.Д. Сказкин. Учебник, очевидно, был подготовлен еще до кампании, тут важно другое: имя Б.Ф. Поршнева из состава редколлегии вычеркнуто не было. Этот учебник, включавший несколько глав, написанных Б.Ф. Поршневым, а также с его участием, выдержал три издания (1951, 1953, 1964) и был переведен (издание 1953) на несколько языков, в том числе на польский (1954), немецкий (1954), румынский (1954), латышский (1954) ******** .

Как будто все трудности позади: через полгода после январской дискуссии Б.Ф. Поршнев был восстановлен на работе в Институте истории, хотя в МГУ, к обучению будущих историков, вернуться ему уже не удалось.

Победа и «полупобеда»

Однако противники Б.Ф. Поршнева не склонны были удовлетвориться сложившимся положением «полупобеды ». Под давлением Н.А. Сидоровой Е.А. Косминский покидает лагерь союзников Б.Ф. Поршнева, публикуя статью с критикой ошибок последнего. Начинается второй – непубличный – этап кампании. С. и Т. Кондратьевы пишут об этом: «Поскольку наиболее последовательные борцы за чистоту марксизма с марксистом Поршневым расценивали результаты дискуссии как промежуточные, неокончательные, то разбирательство теперь следовало перенести в партийные органы, которые обладали правом последнего вердикта по всем проблемам включая научные. Практически сразу за подведением итогов дискуссии партбюро Института истории вновь обсуждает Б.Ф. Поршнева и его статьи» [17].

На заседаниях партбюро предлагается «до конца разоблачить концепцию Поршнева», причем на закрытом, а не на открытом партийном собрании: «иначе Поршнев и Мосина мобилизуют ряд людей, выйдет повторение пройденного» [18]. Надо учесть, что беспартийного Б.Ф. Поршнева ********* и самого могли не пустить на закрытое партийное собрание. Тем не менее партбюро решает, что оснований звать «философов с третьего этажа» на партсобрание (даже открытое) у Б.Ф. Поршнева не будет никаких, а со своими – при тщательной подготовке – вполне удастся справиться: «Открытое партийное собрание Института истории, озаглавленное “Об идейно-теоретическом уровне научной продукции и о состоянии научной критики и самокритики”, состоялось 25–26 апреля 1951 г ., и не менее половины его времени заняло обсуждение статей Поршнева» [20].

Опасность активной защиты своих идей

На этом собрании Б.Ф. Поршнев перешел в наступление. Он заявил, что в главном он по-прежнему считает себя правым, но, теме не менее, учел ряд справедливых критических замечаний, сделанных на январской дискуссии, тогда как его оппоненты и в главном не правы, и даже минимальной критики не восприняли. Резкий тон выступления Б.Ф. Поршнева, не пожелавшего «разоружиться перед партией», спровоцировал его противников на предельно жесткую полемику: звучало и сравнение Б.Ф. Поршнева с врагами народа, троцкистами (В.В. Бирюкович), и оценка некоторых его формулировок как заслуживающих ордена от Трумена (В.Д. Мочалов). С последним Б.Ф. Поршнев вступил в открытую перепалку, завершившуюся взаимными выпадами «руки коротки». При этом, Б.Ф. Поршнев не мог не знать, что В.Д. Мочалов – опасный противник: предшественник Н.А. Сидоровой на посту секретаря партбюро института, он до прихода в институт работал в Высшей партийной школе и был хорошо известен как инициатор издания собрания сочинений И. Сталина, много сил отдавший этому «издательскому проекту». В защиту Б.Ф. Поршнева выступили только М.М. Смирин и З.В. Мосина – последняя несмотря на то, что в это время ее брат и сестра была репрессированы. Резолюция партсобрания признала статьи Б.Ф. Поршнева ошибочными и порочными. Положение становится для Б.Ф. Поршнева угрожающим…

Однако в июльском номере журнала «Вопросы истории » появляется редакционная («передовая») статья, в которой отмечаются ошибки Б.Ф. Поршнева, но… подчеркивается, что ошибки его оппонентов серьезнее. Ситуация возвращается к неустойчивому равновесию января. Б.Ф. Поршнев видит в этом шанс и немедленно пытается развить успех, воспользовавшись «методом Чикобавы», год назад показавшим неплохие результаты – прямое обращение к И.В. Сталину. Еще с 1920-х годов интересовавшийся творчеством Н.Я. Марра, Б.Ф. Поршнев, очевидно, был в курсе перипетий «двухэтапной кампании» обсуждения вопросов языкознания, да и само название передовой в «Вопросах истории» о ней недвусмысленно напоминало: «Значение трудов И.В. Сталина по вопросам языкознания для советской исторической науки»…

В августе Б.Ф. Поршнев направляет в ЦК ВКП (б) и лично И.В. Сталину письмо с приложением рукописи книги «Роль борьбы народных масс в истории феодального общества», подготовленной на основе тех самых семи статей, четыре из которых были опубликованы в 1948 – 1950 годы и послужили обвинительным материалом для кампании. Повторить успех А.С. Чикобавы Б.Ф. Поршневу, увы, не удалось: рукопись передают секретарю ЦК М.А. Суслову и в отдел науки ЦК, который, в свою очередь, привлекает к рецензированию троих противников-историков (С.Д. Сказкин, В.В. Бирюкович и Л.В. Черепнин) и одного сторонника- философа (Г.Е. Глазерман). О характере рецензий не трудно догадаться: три первые резко отрицательные, четвертая – положительная, но с оговорками. Отношение отдела науки ЦК, в целом, достаточно лояльное; в декабре «рукопись по просьбе автора возвращена ему для переработки». Ситуация опять возвращается к состоянию неустойчивого равновесия…

«Поршневский самиздат»

Итак, задуманная книга о роли народных масс при феодализме в 1951 году не вышла. Однако ограниченным тиражом (три-пять экземпляров) книга все-таки «вышла в свет» – для себя и самых близких друзей; первый экземпляр, понятно, – И.В. Сталину. Сохранившийся экземпляр поршневского «самиздата» представляет собой 452 страницы машинописного текста, переплетенного в книгу, с титульным листом, на котором стоит: «Москва. 1951» [21]. Спустя десятилетие ситуация почти повторится: книга Б.Ф. Поршнева «Современное состояние вопроса о реликтовых гоминоидах » выйдет в 1963 году тиражом в 180 экземпляров…

Узнав о постигшей Б.Ф. Поршнева неудаче с «методом Чикобавы», противники оживились: в сентябре партбюро Института истории вновь занимается ошибками Б.Ф. Поршнева – уже на закрытом партсобрании. В начале 1952 года в «Вопросах истории» появляется критическая статья В.В. Бирюковича. Но Б.Ф. Поршнев упорно продолжает борьбу. Летом 1952 года он пытается опубликовать две статьи – с критикой опубликованных статей Е.А. Косминского [22] и В.В. Бирюковича [23]. По все видимости, отдел науки ЦК в декабре согласился с правом Б.Ф. Поршне- ва выступать с критическими статьями, но, впрочем, и не помог в этом: обе статьи не были опубликованы…

«Не использовал трибуны» для публичной самокритики

В 1952 году добавляется еще один фактор, способный повлиять на развитие кампании, – неожиданный, но весьма серьезный: с февраля по сентябрь 1952 года «Правда» публикует четыре выступления И.В. Сталина, относящихся к дискуссии об учебнике политической экономии. Осенью того же года статьи выходят в виде брошюры «Экономические проблемы социализма в СССР». В брошюре вроде бы и нет прямых указаний для историков, но это, конечно, не повод игнорировать новый «гениальный труд товарища Сталина». В декабре 1952 года Институт истории АН СССР проводит научную конференцию, посвященную феодальной собственности (в связи с выходом «гениального труда»). В обзоре дискуссии, опубликованном журналом «Вопросы истории» уже после смерти И.В. Сталина (№ 4 за 1953 г .), вслед за изложением выступления Б.Ф. Поршнева с критикой С.Д. Сказкина, сказано: «Следует отметить, что Б.Ф. Поршнев не использовал трибуну конференции, чтобы подвергнуть критике допущенные им ошибки по вопросу об основных законах развития феодального общества. В частности, он ни слова не сказал о своих статьях, опубликованных в “Известиях АН СССР” и подвергшихся справедливой суровой критике со стороны советских историков» [24].

В самом начале 1953 года журнал «Коммунист» вновь напоминает об ошибках Б.Ф. Поршнева, хотя и без нарушения сложившегося неустойчивого равновесия. И только теперь, по прошествии трех лет изнурительной кампании, Б.Ф. Поршнев идет на ритуальный акт – публичная «самокритика». В № 3 журнала «Вопросы истории» публикуется его «Письмо в редакцию » с признанием ошибок и планом работы по их исправлению. Б.Ф. Поршнев, конечно, хорошо понимал смысл такого ритуала: само разрешение на публикацию «покаянного письма» демонстрирует, что «раскаявшийся » не потерял доверие партийно-политического руководства. Время публикации выглядит символическим – в марте умирает И.В. Сталин.

Сделать И.В. Сталина своим союзником

Но даже в этом ритуальном акте Б.Ф. Поршнев продолжает настаивать на своем! Сопоставление текстов нового «гениального труда товарища Сталина» с поршневским «Письмом в редакцию» приводит к выводу: Б.Ф. Поршнев предпринял еще одну попытку сделать И.В. Сталина своим союзником.

В «Письме» Б.Ф. Поршнев, естественно, вынужден как-то оправдать запоздалость своего покаяния: «Я должен признать, что выступаю с самокритикой очень поздно – спустя более двух лет после того, как мои статьи впервые подверглись критике. Я не мог осознать свои ошибки со всей ясностью до тех пор, пока не увидел, как их следует исправить на деле» [25].

А помог Б.Ф. Поршневу увидеть путь исправления своих ошибок, конечно, «товарищ Сталин»: «В 1948– 1950 гг. мною были опубликованы… четыре статьи, посвященные вопросу о роли борьбы народных масс в истории феодального общества… Книга товарища Сталина помогла мне понять, как следовало правильно подойти к разрешению поставленной задачи, чтобы не допустить ошибок… Сейчас, после выхода нового труда товарища Сталина, допущенные мною методологические ошибки становятся особенно очевидными» [26].

Тут явная уловка. Главная ценность нового «труда товарища Сталина» для Б.Ф. Поршнева была вовсе не в том, что он помог понять допущенные ошибки, а как раз в обратном: Б.Ф. Поршневу стало понятно, как эти свои «ошибочные взгляды» реабилитировать, как вернуть им утраченный было научный статус.

«Покушение» на материалистическое понимание истории

Главным теоретически значимым пунктом «товарищеской критики» 1950–1953 годы было обвинение в том, что своей теорией классовой борьбы историк Б.Ф. Поршнев лишает экономический базис определяющей роли в развитии общества, что равносильно покушению на исторический материализм, на материалистическое понимание истории. С другой стороны, сложившееся в советской политической экономии понимание экономического базиса отводило классовой борьбе роль не обязательного привеска: развитие «производительных сил» само по себе обеспечивает общественный прогресс и лишь зловредность отдельных лиц или групп провоцирует обиженных на «классовую борьбу». Получается замкнутый круг…

В наше время трудно даже вообразить, насколько незыблемым и жестким был в советское время порядок интерпретации «положений», «тезисов» и «чеканных формул», содержащихся в «трудах классиков марксизма-ленинизма». Любая несанкционированная вольность в интерпретации «классиков» была равносильна посягательству на уровень решений высшего партийного руководства. Это роковая судьба любой научной теории, превращенной в государственную идеологию. Неизбежные в научном творчестве не до конца решенные проблемы, скрытые противоречия, ошибочные, как показало дальнейшее развитие науки, гипотезы и т.п. совершенно недопустимы для канонических текстов государственной идеологии. Тут должно быть все ясно, все окончательно, все бесспорно. Поэтому совершенно гипертрофированный «научный» вес приобретают государственные институты, которые наделяются правом устанавливать, что признавать у «классиков» окончательно решенным, что требующим дальнейшей разработки, что устаревшим, что и вовсе ошибочным. В разгар кампании по разоблачению поршневских ошибок нельзя было и помышлять о попытках, скажем, по-другому «прочесть Маркса». А тут такое везение: новый труд «живого классика», по отношению к которому канонический свод интерпретаций еще не сложился!

Интерпретации «в свою пользу»

И Б.Ф. Поршнев смело берется за дело. Два примера. И.В. Сталин дает свое знаменитое определение производственных отношений (его учило не одно поколение советских студентов): К производственным отношениям «относятся: а) формы собственности на средства производства; б) вытекающее из этого положение различных социальных групп в производстве и их взаимоотношения…; в) всецело зависимые от них формы распределения продуктов» .

Б.Ф. Поршнев из этого определения делает вывод, как ему следовало бы экономически обосновать классовую борьбу, чтобы избежать обвинений в покушении на исторический материализм. А всего-то надо было «раскрыть перед читателем насквозь антагонистический, классовый, эксплуататорский характер самой феодальной экономики. Тогда и вопрос о классовой борьбе занял бы свое естественное место» [27]. И поясняет, по своему пересказав сталинское определение: «В феодальном базисе надлежит выделить прежде всего собственность феодалов на главное средство… производства, землю, и отсутствие этого средства производства в полной собственности у трудящихся. Отсюда вытекает положение в производстве и взаимоотношение феодалов и крестьян: положение эксплуататоров и эксплуатируемых, взаимоотношение господства и подчинения» [28].

И.В. Сталин пишет: «В экономической области открытие и применение нового закона, задевающие интересы отживающих сил общества, встречают сильнейшее сопротивление со стороны этих сил. Нужна, следовательно, сила, общественная сила, способная преодолеть это сопротивление… Использование экономических законов всегда и везде при классовом обществе имеет классовую подоплеку» .

Б.Ф. Поршнев опять пересказывает И.В. Сталина в свою пользу: «…Труд товарища Сталина вооружает нас на борьбу с фаталистическими представлениями о стихийном развитии экономики помимо людей, помимо их активной борьбы за использование экономических законов, помимо борьбы отживающих и передовых общественных сил. В классовом… обществе использование экономических законов всегда и везде имело классовую подоплеку, экономический закон пробивал себе дорогу через борьбу различных классов за свои интересы и выгоды» [29].

Поршневское прочтение «гениального труда товарища Сталина», конечно, не назовешь откровенным передергиванием, но все-таки оно достаточно вольное. Далеко не факт, что И.В. Сталин бы согласился тут с Б.Ф. Поршневым, что стал бы его союзником…

Аргументы, изложенные Б.Ф. Поршневым в своем «Письме в редакцию», при всей их внешней схоластичности переводили беспредметный спор на тему «Какая из двух канонических формул важнее – про первичность базиса или про движущую силу классовой борьбы?» в продуктивную дискуссию о классовой природе экономики, опирающуюся на результаты специальных эмпирических и теоретических исследований.
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Мои твиты

    Вт, 13:20: Ну и не мог не задзенить про Пушкина "негра". https://t.co/mvlvvMLTWP Юный Пушкин был светло-русым блондином. «У меня свежий цвет…

  • Мои твиты

    Вт, 11:25: Заключительный выпуск Муравьевского цикла - самый важный. https://t.co/DZ75bce6Ia Это рассказ о настоящей русской революции,…

  • Мои твиты

    Пн, 08:36: Только что опубликовано фото https://t.co/koSvz5BPZn Пн, 10:20: Задзенил свои мысли о Евгении Онегине как о романе культурных…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 3 comments