Eгор Холмогоров (holmogor) wrote,
Eгор Холмогоров
holmogor

Categories:

О формирующих впечатлениях

Кстати, тут зашла речь о влиянии национальных театральных школ на политическую риторику.

Интересно, какое тогда у _меня_ должно быть восприятие политической риторики, если главная моя театральная школа с детства состояла в том, что на сцену выходит папа и дважды дает залп из винтовки, с чего, собственно, и начинается революция? ;-)))



P.S. Не удержусь от ритуального пинка. У меня бессонница. Мне можно. Вообще, конечно, Д.Е.Г. ужасно нетщателен и некреативен. Будь я на его месте, вместо примитивной детсадовской дразнилки "егорка-цыган" я бы потравил как-то поизысканней. Например, вспомнил бы, что С. Холмогоров сыграл в чисто еврейском по тематике спектакле Ефима Кучера "Пять рассказов Бабеля". Он там сыграл три роли, и все три роли - были роли русских.

Красного комиссара Конкина, зарубившего польского генерала.

Крошили мы шляхту по-за Белой Церковью. Крошили вдосталь, аж деревья гнулись. Я с утра отметину получил, но выкомаривал ничего себе, подходяще. Денек, помню, к вечеру пригибался. От комбрига я отбился, пролетариату всего казачишек пяток за мной увязалось. Кругом в обнимку рубаются, как поп с попадьей, юшка из меня помаленьку капает, конь мой передом мочится... Одним словом - два слова.

Сексуально успешного Повара Василия, интересующегося у фронтового газетчика о цивильном листе различных королей.

Рядом с Ириной зевает мордатый Василий, пренебрегающий человечеством, как и все повара. Повара - они имеют много дела с мясом мертвых животных и с жадностью живых, поэтому в политике повара ищут вещей, их не касающихся. Так и Василий. Подтягивая штаны к соскам, он спрашивает Галина о цивильном листе разных королей, о приданом для царской дочери и потом говорит, зевая. - Ночное время, Ариша, - говорит он. - И завтра у людей день. Айда блох давить...

И Страшного Погромщика-Антисемита Макаренко, громящего очень еврейскую голубятню.

- Чего у тебя в торбе? - сказал он и взял мешок, согревший мое сердце.
Толстой рукой калека растормошил турманов и вытащил на свет голубку. Запрокинув лапки, птица лежала у него на ладони.
- Голуби, - сказал Макаренко и, скрипя колесами, подъехал ко мне, - голуби, - повторил он и ударил меня по щеке.
Он ударил меня наотмашь ладонью, сжимавшей птицу
.

Сколько можно было бы тут навертеть. Оооо. Сколько можно было бы тут навертеть. Но наш мэтр провинциален как холодный сапожник.

Впрочем, надо сказать, что сам я с тех пор проникся изощренным омерзением к Бабелю.
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 10 comments