Eгор Холмогоров (holmogor) wrote,
Eгор Холмогоров
holmogor

Categories:

Кризис и падение Римской Империи

Кстати, о падении Римской Империи....

Вспомнил один старый текст о римской цивилизации, который никогда не публиковал (это были наброски публичных лекций, которые я намеревался начать читать, в случае, если вредоносное влияние фильмов типа Ипатия будет большим (оно оказалось нулевым, к счастью), где на эту тему есть некоторые замечания. Главным фактором падения Римской Империи конечно же стало появление на Востоке державы Сассанидов - Ираншахра.



В чем была основная особенность римской культуры и цивилизации? Римляне, как и греки, были частными рабовладельцами, полностью разделявшими античный взгляд на раба и господина. Но вот только ячейкой господства для них был не «ойкос», домохозяйство, как для греков, а семья, familia. Подлинным центром мироздания для каждого римлянина был pater familiae, патриарх большой семьи, наследовавший поколениям и поколениям своих великих предков. В фамилию включались не только рабовладелец и рабы, но и сыновья, внуки, племянники, наемные работники, и, наконец, «клиенты», бедные граждане, отдавшиеся под покровительство «патрона» и за это обязанные ему преданно служить.

Соответственно и римская политическая система была гораздо более патриархальной и устойчивой. В ней не было до какого-то момента непрерывного мельтешения, характерного для политической жизни греческих государств, причем не только демократических, но и олигархических. Римом управлял Сенат — собрание глав самых могущественных фамилий. А поскольку пропуском в сенат служило исполнение государственных должностей — магистратур, то римляне отдавались государственной деятельности с полной самоотдачей. Тем более, что личная религия римского патрициата была своеобразным историческим культом предков. Особым правом патриция (человека у которого есть предки) было право на восковые маски предков, которые выставлялись на всеобщее обозрение во время похорон кого-то из знатных членов рода. Глядя на эти маски, передававшие портретное сходство со всем натурализмом, каждый римлянин мог оценить — сколь древен, славен и велик был род того или иного человека.

Каждое развивающееся человеческое общество основано на накоплении определенных общественных факторов — материального богатства, территорий, власти, культурных достижений и т.д. Так вот, для римлян институтом такого социального накопления была знатная familia, и они отдавались её «обогащению» со всей страстью, причем обогащали ее прежде всего славой, приобретенной на службе Отечеству. Отсюда поразительное свойство римской религии, которая, формально, никогда не знала этической революции Осевого Времени, — её абстрактность, примитивность, уверенность в разлитости в мире неких разнообразных сил, отказ от персонификации божеств. В общем все это может показаться свидетельством архаичности римской религии, которая может показаться сходной с религией самых примитивных племен.

Так, да не так. Римляне просто не тратили времени и фантазии на то, чтобы развивать свою религию, искусство, устраивать олимпиады и писать стихи, чем исправно занимались греки. Их всепоглощающей страстью был сам Рим, его величие и сила. Римляне первые в истории создали последовательную историческую мифологию, первые поставили в центр своего самосознания не космос, а полис. Там, где греки сочиняли рассказы про Леду и Лебедя, про Геракла и Авгиевы конюшни и не могли разобраться мифом был афинский царь Тесей, или реальностью, там римляне создали развитое историческое предание, которое и было единственным для них интересным мифом. Как отмечала отечественный исследователь истории Рима Е.М. Штаерман:

«В центре римского мифа стояли не боги, ни космос, ни человечество, а Рим, римский народ, его история, в которой неразрывно переплелись божеское и человеческое и которая была нормативом того, что есть и должно быть. В отличие от народов, мифологизировавших историю, римляне историзировали мифологию. История Рима, города возникшего по предначертанию богов, организованного по подсказанным богами законам, такова была идея римского мифа».

Римское мировидение тоже было, таким образом, мировидением Осевого Времени, но только там, где другие народы искали разрешения вечных вопросов бытия на пути религиозной метафизики, там римляне попытались решить вопрос оружием и человеческой доблестью. Герой, посвящающий жизнь или жертвующий жизнью ради величия Рима, вот образ «философа» и «пророка», как он виделся в Лациуме. Там где грек побеждал в состязании, там римлянин предпочитал победить в битве.

Естественно, что народ с такой колоссальной энергией и колоссальной уверенностью в благодетельности создаваемого им политического порядка, народ, в котором каждый частный человек со всей энергией и предприимчивостью частного человека стремился служить res publca и совершествовать в себе гражданские добродетели, был долгое время попросту непобедим. Другие народы попросту не знали что противопоставить военному, политическому и административному искусству римлян, и это при том, что греки обладали гораздо более развитой политической и военной теорией, совершенной для того времени техникой, а в эллинистических монархиях уже освоено было искусство бюрократии. А карфагеняне обладали не только склонностью приносить человеческие жертвоприношения, но и замечательным искусством торговать и управлять финансовыми потоками.

Да и уровень индивидуальной гениальности, противостоявшей римлянам, был намного выше — ни один из римских полководцев долгое время не мог сравниться ни с царем Пирром, ни с Ганнибалом, причем если для Пирра война с Римом была развлечением, то для пунийца — смыслом всей жизни. Но, как говорили о Ганнибале его современники, «он умеет одерживать победы, но не умеет их использовать». Не умел он потому, что римская национальная организация намного превосходила личный талант противника.
Однако, в отличие от Спарты, Рим никогда не был тоталитарным обществом. Напротив, это было полисное общество уважавшее частного человека если он хорошо служит Отечеству. Идеалом римлянина навсегда остался Цинциннат, которого прямо от плуга призвали к власти диктатора, чтобы разбить врагов и который после победы вернулся назад к своему хозяйству. Римляне высоко ценили, по славам Тацита, свободу «думать что хочешь и говорить что думаешь». Однако если эллинистическая свобода к тому моменту давно уже выродилась в свободу частного человека, то римская свобода так и осталась свободой гражданина, совокупностью определенных прав, свободой, требовавшей некоей публичной манифестации.

Именно поэтому длительный кризис Римской республики в I веке до нашей эры привел не к установлению монархии по эллинистическому образцу, к которой, быть может, стремился Цезарь, а к формальному восстановлению республиканского строя императором Августом. Созданная Августом Империя была удивительным по красоте механизмом, соединявшим потребности огромной мировой державы, которая, разумеется, могла ориентироваться только на идеал восточной священной монархии, и полиса с его традиционной частной свободой. Власть Августа никогда не была властью царя, — это была власть частного человека, почитаемого как спаситель республики за его исключительные заслуги. Огромная власть, которой он пользовался, принадлежала в силу его auctoritas и была вручена ему народом в собственных народа интересах. Формально это частное лицо обладало в Риме лишь властью народного трибуна и иногда Август избирался консулом. А вот за пределами Рима и Италии, в провинциях, Августу принадлежала верховная военная власть, imperium, которая, собственно, и была основанием Римской Империи.

Этой властью над провинциями, носившей, прежде всего, военный характер, император пользовался ради заботы об армии и о ветеранах, ставших самой надежной социальной опорой нового строя. Поскольку именно армия была тем единственным инструментом, той мощью, которая могла держать собранным и безопасным огромное пространство империи. При этом, если на Востоке армии в общем и целом были при царях, то в империи Август и его наследники были «при армии», — в этом была и сила конструкции Империи, и её слабость. Бюрократический аппарат, напротив, был довольно слаб — он выполнял преимущественно информационно-контрольную функцию, в то время как реальной властью в любых местных делах по прежнему пользовались самоуправляющиеся полисы. Вся империя была пронизана этими полисами, которые римлянам удалось намного более органично укоренить в почву, нежели это сделали греки на востоке. И именно эти полисы, населенные обычно обладателями римского гражданства, были носителями civilitas, в окружающей их сельской среде, среде «пагов» (от какого именование произошло и латинское слово «язычники» - pagani, то есть «селяне»).

В самом Риме Август строгими моральными законами несколько придавил распущенность и индивидуализм I века до нашей эры, однако в целом никакого деспотизма не проявлял. Наоборот, старался покровительствовать литературе и искусству. При нем воцарилась атмосфера «золотого века», творили Вергилий, Гораций и Тит Ливий. С большой помпой Август отпраздновал «секулярные игры», символизировавшие мощь и величие римской идеи. Религиозной основой империи стал культ императора, соединенный с культом богини «Ромы», то есть персонифицированного Рима. Если угодно, то в лице Августа Рим нашел своеобразное человеческое воплощение метафизической римской идеи. Август стал для своих сограждан и подданных «путем истиной и жизнью».


Но, поскольку речь шла, все-таки, о воплощении своеобразной социальной утопии, исторической мечты, а не религиозного поиска, то «исполнение» этой мечты не могло не обернуться её обессмысливанием. Многие исследователи отмечают, что именно правление Августа, а затем правление наиболее близких к нему по духу цезарей из счастливой династии Антонинов, при внешнем расцвете, мире, благополучии и казавшемся совершенстве жизни, стали своеобразным исчерпанием идеала античной культуры. Ситуацией, когда все замыслы воплощены, когда на все старые вопросы получен ответ, а новые не возникли. Как ни странно, на фоне общего социального счастья античный человек все более начал ощущать себя несчастным, возникла ситуация «отчуждения» о которой так любят говорить современные философы. И именно это отчуждение стало той внутренней духовной стороной кризиса, который постепенно разрастался и, в итоге, свел античный мир в могилу, от которой лишь восточную его часть избавило фениксово превращение из Рима в Византию.

Прежде всего, это был кризис полисного человека. Кризис масштабный и всесторонний. Да, поданному империи теперь обеспечивались жизнь, безопасность и даже некоторое благополучие. Но только всё это от него не зависело. Считалось, что император, которому передан империум римского народа, является верховным собственником земли и вообще всего имущества, а его подданные – лишь распорядителями. Это вполне соответствовало логике римского права, разделявшего владение и пользование. Эта логика, конечно, спасала от трансформации в восточный режим, предполагавший превращение жителей страны в государственных крепостных, но все равно никто подлинным хозяином своего имущества себя не чувствовал. Мало кто жил теперь от своей земли, от собственного хозяйства, обычно жили либо на заработки, либо на подачки, либо на доход с торговли, либо, если речь шла о высших слоях, от огромных латифундий, в которых рабство было поставлено на совсем другую ногу и где непосредственность связи господина и раба совершенно терялась. Другими словами, гражданин Римской Империи утратил ту экономическую независимость, которая лежала в основе полисного сознания.

То же самое произошло и с военной независимостью. Армия империи была огромным великолепным военным механизмом. Но этот механизм был совершенно отчужден от граждан. Она комплектовалась теперь лишь из представителей низших слоев, прежде всего из крестьян. В процессе они, конечно, достаточно романизировались и выходили на пенсию наделенными землей и правами римских граждан ветеранами, бывшими самой надежной опорой правительства. Но это не только не снимало, но и повышало их отчуждение от остального общества, тем более, что ветераны часто выполняли функции тайных доносчиков и агентов на местах. Таким образом, гражданин империи перестал ощущать себя «человеком с копьем», что была для обществ античного типа непременным атрибутом свободы и человеческого достоинства.

Наконец, император, волей-неволей, оказывался метафизическим центром социума, что нарушало и греческий идеал быть самому себе царем, и римский идеал спасения через подвиг ради Отечества. Тем более, что многие императоры, обладавшие тираническим характером, не только не приветствовали, но и, напротив, карали за подвиги. Характерен в этом смысле пример Гнея Юлия Агриколы, полководца времен Веспасиана и Домициана, чья жизнь описана Корнелием Тацитом. Тацит воспевает Агриколу именно за то, что он исполнил свой долг государственного мужа и вовремя, разумно, отошел в тень, чтобы не вызвать зависти и ненависти Домициана, но все-таки, по слухам, был отравлен последним.

Тем самым угасал дух соревнования, «агона», бывший двигателем античной цивилизации. В этом смысле, хотя гражданская война, которую непрерывно вел Сенат с наследниками Августа мало отражалась на населении Империи и описываемый Тацитом кровавый террор касался буквально одной сотой процента граждан Империи, он не остался без последствий. Тот цикл «накопления заслуг», который начат был, некогда, основателями Рима прервался. Никто больше быть римским героем не хотел.

Итогом всего это стал кризис, расползавшийся по империи еще в счастливые времена Антонинов. Пустели города, так что на площадях греческих городов паслись только козы. Люди умирали, не оставляя потомства. Разорялись мелкие и средние хозяйства. Все нарастала ненависть бедных к богатым — верный признак неблагополучия общества. В результате, к концу II века нашей эры империя напоминала здоровое и крепкое по внешности яблоко, однако уже основательно подъеденное изнутри. Не хватало только одного — внешнего давления, чтобы начался страшный коллапс. И в конце II начале III века этот внешний фактор проявился — на северные границы империи началось давление германских племен, послышались первые раскаты великого переселения народов, а с 224 года, на месте бессильной и вырожденческой полуэллинистической парфянской империи появилось мощное государство Сасанидов, «Ираншахр», спаянное пламенной зороастрийской верой и переустроенное на новых военно-технических основаниях, в которых основной упор сделан был на тяжелую конницу. Стоило этим двум врагам «сдавить» Империю и она смялась, начав пожирать самоё себя. Начался катастрофический кризис III века, с которого мы будем говорить о нашем предмете более подробно и менее общими словами.
Subscribe

  • Мои твиты

    Вт, 16:27: Думали если мы в Питере снимаем Достоевского, Станиславычи прекратятся? Ничего подобного! Поговорим о кино. Я составил рейтинг…

  • Мои твиты

    Пн, 19:18: Петербургский музей-квартира Достоевского обзавелся отличной невероятно емкой литературной экспозицией. А в целом Петербург по…

  • Мои твиты

    Вт, 13:20: Ну и не мог не задзенить про Пушкина "негра". https://t.co/mvlvvMLTWP Юный Пушкин был светло-русым блондином. «У меня свежий цвет…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 11 comments

  • Мои твиты

    Вт, 16:27: Думали если мы в Питере снимаем Достоевского, Станиславычи прекратятся? Ничего подобного! Поговорим о кино. Я составил рейтинг…

  • Мои твиты

    Пн, 19:18: Петербургский музей-квартира Достоевского обзавелся отличной невероятно емкой литературной экспозицией. А в целом Петербург по…

  • Мои твиты

    Вт, 13:20: Ну и не мог не задзенить про Пушкина "негра". https://t.co/mvlvvMLTWP Юный Пушкин был светло-русым блондином. «У меня свежий цвет…