Eгор Холмогоров (holmogor) wrote,
Eгор Холмогоров
holmogor

Categories:

Железный век, греческое чудо и римский порядок...

Поскольку вчершний текст про  римскую цивилизацию неожиданно имел положительные рецензии, то откликаюсь на просьбу о продолжении. Точнее, поскольку продолжения нет, о начале. Даю текст в том виде в котором он был написан и докуда дописан мною зимой 2008 года.


"Человек есть продукт решения, принятого в "изначальном времени": решения убивать, чтобы жить" — эта формулировка Мирчи Элиаде, сколь страшна, столь и справедлива. И в самом деле, если говорить не о той духовной человеческой природе, утрату которой каждая на свой лад оплакивают все мировые философии и религии, а о человеке и обществе, которые даны нам в ощущениях, о падшем человечестве, то убийство — либо животных, либо себе подобных, является конституирующим фактором для общества и цивилизации.
Большие и малые человеческие сообщества формируются в целях завоевать себе пропитание у природной среды, а затем, чтобы либо отнять жизнь и богатства у соседей, либо защититься от них. И поэтому вся известная нам история — это история больших и малых войн. Причем именно военные конфликты или военная угроза устанавливают интенсивное взаимодействие между народами, племенами и странами. Взаимодействие гораздо более тесное и прочное, чем торговля, культурный обмен и так далее. Даже современный глобализирующийся мир создается в первую очередь военным доминированием сверхдержавы и военной угрозой, и лишь во вторую очередь всем остальным.
Собственно говоря, всемирная история  была впервые открыта греческим историком Полибием как история войн, в центре которой — становление господства Римской державы над всем известным и интересным этому историку миром, который он называл «ойкуменой». Вот как пишет во вступлении к своей «Всеобщей истории» об этом сам Полибий:
«Раньше события на земле совершались как бы разрозненно, ибо каждое из них имело свое особое место, особые цели и конец. Начиная же с этого времени история становится как бы одним целым, события Италии и Ливии переплетаются с азиатскими и эллинскими, и все сводятся к одному концу».
Именно Полибий давным давно решил старый спор между историческими школами, которые видят во всемирной истории линейный, однонаправленный и, скорее всего, прогрессивный процесс, и теми, кто воспринимает историю как рождение, жизнь и умирание самозамкнутых и не соприкасающихся друг с другом «монад» — народов, культур и цивилизаций. Сколь угодно изолированный народ и сколь угодно замкнутая культура вынуждены будут «открыться» под воздействием военной угрозы. Либо, чтобы выстоять и победить, либо чтобы выслушать приговор «горе побежденным».

Именно поэтому, при всей справедливости критики сторонниками теории локальных цивилизаций идеи всемирно-исторического прогресса, изобретенных марксистами и прочими «стадий» и «формаций», есть одна единственная область где мы можем обнаружить однозначный прогресс и четко установить его критерий. Это область вооружений. Именно здесь мы можем выделить ясный и однонаправленный глобальный исторический процесс — увеличение человеческой способности убивать других людей при уменьшении опасности со стороны тех, кто не обладает аналогичным оружием. Поскольку согласитесь, что между двумя дикарями, которые быстро переходят от каменных топоров к зубам, и современными политиками, которые имеют возможность сидя в своем кабинете стереть с карты целые страны и континенты есть очевидная разница.
Как отметил выдающийся отечественный шумеролог Игорь Михайлович Дьяконов:
«Есть лишь одна область, где прогресс оказывает непосредственное влияние на смену производственных отношений. Это прогресс в производстве оружия… Изменения и в военной технологии сами по себе не обуславливают смену общественных отношений. Их обуславливают только такие изменения, которые сопровождаются сменой ценностной ориентации. И наоборот, перемена ценностей не приводит к коренной смене общественных отношений, если она не подкреплена революцией в технологии производства оружия».
Культура, этика, даже религия и метафизические представления, весь строй цивилизации, меняются под воздействием изменения характера вооружений. И это вполне понятно, если учесть, что отношение людей к войне — это отношение к жизни и смерти. Сталкиваясь с другим обликом смерти люди начинают иначе воспринимать жизнь и её смысл.
Разные исследователи выделяют разное количество основных эпох в развитии вооружений. Будучи сторонником достаточно простых масштабных схем я считаю, что таковых эпох всего четыре, а с ними связаны самым непосредственным образом и четыре эпохи в человеческой этике и мировоззрениях. Это каменный век, век каменного и бронзового оружия и архаически-магического мировосприятия. Это железный век, с дозволительным подразделением на ранний – эпоху пехоты и поздний – эпоху тяжелой конницы. Этому веку соответствует эпоха Осевого Времени, эпоха становления великих философий, мировых религий и этических систем. Это век огня, эпоха огнестрельного оружия — ружей, пушек и корабельной артиллерии, опять же с подразделением на ранний, низко мобильный период, кульминацией которого были наполеоновские войны, и поздний, — период железных дорог, танков, авиации и высокой мобильности огневой мощи. В мировоззренческом плане это эпоха Нового Времени, эпоха уверенности в осуществлении идеала на земле, эпоха социального и мировоззренческого утопизма, либерализма и социализма, эпоха капиталистического предпринимательства и веры в безграничные возможности человека и его свободу. Наконец, это атомный век, в который мы вступили на памяти наших дедов и отцов.

***
Та эпоха, о которой мы будем говорить — это самая сердцевина железного века. Римская Империя была его своеобразной кульминацией и в военном, и в политическом, и в мировоззренческом плане. А соединение Империи и Церкви была своеобразным синтезом всего лучшего, что дала эта эпоха во всех областях человеческой жизни, увенчанием основных тенденций и Железного Века и Осевого Времени. Поэтому мы начнем именно с этой эпохи, как с той общей рамки, которая позволит нам понять феномен Рима.
В Библии есть потрясающий образ, который предельно точно выразил тот переворот, который внесло в жизнь ранних человеческих цивилизаций появление железного оружия. Один из потомков Каина Ламех, бывший отцом первого ковача орудий из меди и железа — Тувалкаина произнес такие слова: «Я убил мужа за язву мне и отрока за рану мне, если за Каина отомстится всемеро, то за Ламеха в семьдесят раз всемеро». И в самом деле, по сравнению со сравнительно слабым оружием каменного и даже бронзового века железо позволяло одному закованному в латы и вооруженному железным копьем или мечом воину сражаться с десятками врагов и их легко победить. Железное вооружение давало совершенно другой уровень защищенности и совершенно другой уровень опасности для окружающих. Разница эта ничуть не меньшая, чем сегодня между человеком с автоматом и людьми с кухонными ножами.
Понятно, что первой реакцией на это должна была стать невероятная эскалация насилия. И в самом деле — первая империя «железного века» — Ассирийская, в которой новое вооружение сочеталось со старой этикой, вошла в историю как одна из самых кровавых, жестоких, безжалостных и упоенных собственной властью. И именно поэтому, когда окружающие народы взяли столицу Ассирии Ниневию, то они разделались с нею, не оставив и камня на камне — такой ужас и отвращение внушали ассирийцы на вершине своего могущества.
Однако железный век очень скоро вызывает этическую и мировоззренческую революцию — самую масштабную, плодотворную и благородную в истории. Немецкий философ Карл Ясперс назвал её «Осевым временем», это выражение достаточно прочно вошло в культурологию, однако только израильскому социологу Шмуэлю Эйзенштадту, удалось наполнить образ Ясперса конкретным научным содержанием. Определить — что же общего было между синхронно в течение нескольких столетий возникшими учениями библейских пророков, греческих философов, Будды, Конфуция, Заратустры. Тем общим, что объединило их всех было осознание существования разрыва между идеальным порядком бытия мира и человека и той реальностью, в которой мы все живем, между трансцендентным и имманентным. Общим было то, что все эти носители духа и мысли увидели неудовлетворенность человека его существованием и нужду в той или иной форме спасения, в той или иной форме уподобления идеалу.
Для архаического человека такой проблемы не существовало. Он всегда жил в коллективе и мир себе представлял тоже как коллектив, как живое органическое целое, которое где-то зло, где-то благо, но если совершать определенные магические и ритуальные действия можно всегда подтянуть больше блага к себе. В центре общественного и религиозного культа обычно стояли жерцы-цари, которые были своеобразными передатчиками блага и ритуальными ответчиками (так сказать «царями отпущения» за зло). Все это вполне соответствовало той реальности в которой люди жили до железного века, когда добиться военного превосходства можно было лишь физической силой в сочетании с напором толпы, а взаимоотношения с врагом вполне исчерпывались формулой «глаз за глаз», поскольку больше чем искалечить другого обычно не получалось.
И вот когда выяснилось, что «за глаз» можно перебить несколько сот человек, религиозная и этическая мысль людей начала искать новых путей в итоге выйдя на формулу «поднявший меч от меча и погибнет», и «не делай другим того, чего не хочешь себе». Ведь из уникальной судьбы Ниневии возможно было сделать только такой вывод, не мучай других и тебя может пощадят, а если будешь мучить, то пощады не будет. Вся этическая составляющая Осевого Времени укладывается в установление этого «золотого правила этики», которое нам сейчас кажется банальностью, а тогда было настоящим откровением. Откровением о существовании зла, от которого надо воздерживаться, и непременного воздаяния за это зло, которого надо избегать. 
А дальше мы обнаружим очень интересный факт. Начав с определенной этики (а, как ни странно, большинство религиозных учений начинается именно с этики), потребовался переход и к определенной метафизике. Этика была отрицательной — «не делай», прежде всего — не делай дурного. И метафизика Осевого Времени тоже была отрицательной. Там где архаика утверждала, что благо в виде силы  пронизывает мир, там мыслители Осевого Времени обнаружили колоссальный разрыв между миром и благом, который неизбежно порождал определенный элемент мироотрицания. Не обязательно крайнего, доходящего до ненависти к космосу, но обязательно отказывавшего наличному бытию в подлинной реальности. Именно так учил Будда, видевший в мире страдание и иллюзию, так учил Платон, видевший в мире тень мира идей, так говорил Заратустра, увидевший в мире борьбу светлого и темного начал, так учил Ветхий Завет, открывший тайну грехопадения и одержимый идеей спасения от мессии. Даже Конфуций, при всей его гармоничности, и то видит правильный путь в следовании добродетели и ритуалу, а отклонение от него понимает как путь зла.
Однако надо понять, что любое человеческое общество, государство, царство и т.д. строится на том, чтобы переживаемую человеком немощность, недостаточность его изолированного существования так или иначе восполнять. Общество есть средство посильной в нашей земной жизни борьбы со злом. И поэтому когда Осевое Время открыло трансцендентное и существование метафизической пропасти между земным и небесным градами, то большинство конкретных обществ так или иначе заинтересовалось прежде всего тем как возможно спасение, как возможно преодолеть этот разрыв. И в социальной практике древнего мира были даны два ответа на этот поставленный Осевым Временем вопрос.
Ответ первый был дан в исторической зоне, которая у нас традиционно называется Востоком. Этим ответом была священная империя. Этот социально политический порядок строился на том, что спасение возможно, если оно является результатом политического действия, исходящего из определенного центра, от царской власти, которая своими законами, своей практикой, устраивает мир в соответствии с идеалом. По сравнению с архаической моделью царской власти акценты здесь существенно менялись — царь не столько раздает «силу», сколько целесообразно, в соответствии с небесным законом устраивает мир и принудительно распространяет его на всех подданных. Политический порядок империи является своеобразной охраной лестницы на небо, стоящей где-то в глубинах царского дворца.
Именно по этому образцу были устроены священные империи Персов, буддиста Ашоки в Индии (исходно буддизм был до крайности политической религией), китайских императоров династии Хань. Практически любое имперское политическое образование на Востоке было устроено именно по этому образцу, как система централизованного спасения.

***
Иначе повернулось дело на Западе. И ответственны за это были два фактора — во-первых, железный век, а во-вторых, достаточно своеобразное изолированное положение греческих общин, зажатых между горами и морем. Совокупность этих двух материальных факторов, дала на выходе поразительный духовный феномен, называемый «греческим чудом». Те условия, которые предшествовали этому чуду, блестяще объяснил русский историк античности Алексей Иосифович Зайцев:
«В Греции железо становится сравнительно дешевым и начинает преобладать над бронзой при производстве оружия и важнейших орудий около 1000 г. до н.э…. Намного упала стоимость максимально эффективного при тогдашнем уровне техники и общественной организации оружия – набора вооружения тяжелого пехотинца-гоплита. В итоге рядовой общинник оказался способным приобрести это вооружение на доходы с земельного участка, обрабатывавшегося его семьей при помощи рабов. Так у коллектива привилегированных землевладельцев появилась возможность, используя новое оружие и новую тактику фаланги гоплитов, создать военную силу, способную держать в повиновении превосходящее число безоружных рабов и неграждан и отстоять общину от посягательств извне… В результате около 800 г. до н. э. в Греции (а вскоре, видимо, также и в Италии) появляются первые полисы. На какое-то время военная мощь оказалась совместимой со сравнительно слабым государственным аппаратом, с отсутствием слишком резкого неравенства внутри сравнительно широкого привилегированного гражданского коллектива…».
Другими словами, там, где для эффективного политического господства и коллективной самозащиты требовалась большая и достаточно централизованная империя, а если она рушилась, то с нею рушилась и более-менее пристойная жизнь людей, превращавшаяся в хаос и ад, там греки могли обойтись небольшой общиной, состоявшей из выстроенных в фалангу закованных в железо бойцов. Большего для защиты маленьких и неплодородных приморских ущелий и не было нужно.
В результате у греков не только появляется, но и обретает конкретную материальную почву, так сказать социально-экономический фундамент, представление о частном человеке. Это существо было знакомо и древним египтянам, выразившись в их философской и любовной лирике, но там ему не хватало прочного экономического фундамента, ведь для хозяйства требовалось объединиться вместе и централизованно обслуживать ирригационную систему. Древние евреи, у которых понятие частного человека тоже начало вырисовываться и где хозяйство было довольно индивидуализировано, проигрывали однако в безопасности, их завоевывали все, кто хотел.
И только греки были достаточно кусачи и достаточно независимы от коллективного хозяйства, чтобы позволить себе роскошь говорить «Я». Первая поэма, которая принадлежит собственно уже классической Греции — «Труды и дни» Гесиода вся написана от первого лица и посвящена как раз лучшему способу ведения домохозяйства и торговли. Так, как коллектив облаченных в железный доспех самостоятельных землевладельцев и рабовладельцев возникает античный полис, совершенно уникальная форма общественного существования, — коллектив частных свободных людей, при этом землевладельцев и рабовладельцев, объединяющихся исключительно ради общего блага — например внешней угрозы, а в остальное время могущих позволить себе не только разномыслие, но и непрестанное состязание, «агон», носящее вполне мирный и дружеский характер.
Именно свобода частного человека, а не демократия, и была сущностью античного образа жизни. Это, в частности, подчеркивает и Фукидид во вложенной им в уста речи Перикла в похвалу античной демократии: «Основным началом демократического строя является свобода…А одним из условий свободы является – по очереди быть управляемым и править… Второе начало – жить так, как каждому хочется». Собственно здесь «по очереди быть управляемым и править» является условием того, чтобы «жить как каждому хочется». Но, на самом деле, даже тираны не посягали у греков на это право частного человека. Интересным случаем была Спарта, где отсутствовало второе, геополитическое условие греческого чуда, чувство изолированности и относительной безопасности, она представляла собой своеобразную «восточную империю» внутри Эллады. Но и для спартанцев, владевших рабами-илотами  коллективно, было характерно скорее отсутствие некоторых интересов частного человека – например культурных, но не были чужды ни спортивные притязания, ни честолюбие, так выделявшее древнего эллина.
Античный «частный человек» был, если так можно выразиться, «священным царем» для самого себя и для своих рабов. Именно отсюда, кстати, столь важная, символическая роль рабства для греков и римлян. Рабовладение было не только средством обеспечения экономической независимости для благородного досуга, но и своеобразной метафизической миссией человека античности. Господин, учили древние философы, знает благо, раб его не знает. Господин может направлять раба, значит рабство душеполезно для обоих. Эллинский рабовладелец был «путем» и для себя и для своих рабов.
Понятно, что атмосфера «греческого чуда» в её первозданном виде могла сохраняться сравнительно недолго. Греки могли защитить себя от купавшейся в золоте персидской монархии, могли проникать в нее как наемники, но по настоящему конкурировать с нею они не могли. В войне за гегемонию в Элладе Афины, Спарта и Фивы попросту истощили друг-друга, и в итоге недолгий расцвет классической Греции сменился эпохой эллинизма, когда Македонские цари, усвоив греческую военную технику и начатки цивилизации создали однако монархию восточного образца и за счет этого синтеза сокрушили Персидскую империю.
На какое-то время эллины стали хозяевами почти всего Средиземноморья. И сформировалась своеобразная система масштабного и паразитического эллинизма. В фактических рабов и данников греков были превращены не отдельные люди, а уже целые древние царства и народы. Посреди старинной восточной социальной структуры были разбросаны греческие полисы, с их эллинским образом жизни и частной свободой, только расцветшей от утраты свободы политической. В эпоху эллинизма начался удивительный синтез восточной священной монархии и эллинской полисной свободы. Александр Македонский, Птолемей, Селевк Никатор, Деметрий Полиоркет и многие другие были священными царями для покоренных варваров и… героями для эллинов, подобными победителям олимпийских игр и мусических состязаний. Именно героическое начало служило тем мостом, который позволял полису и империи на востоке сосуществовать дополняя друг-друга.
Впрочем, сосуществование это было весьма недолгим, поскольку с Запада уже надвигался новый народ, который, как и греки, обладал преимуществом полисного устройства, но по своему политическому таланту, военной организации и целеустремленности превосходил и греков, и персов и любые другие народы. Речь, понятно, о римлянах, ставших любимыми сынами Железного века.

***
В чем была основная особенность римской культуры и цивилизации? Римляне, как и греки, были частными рабовладельцами, полностью разделявшими античный взгляд на раба и господина. Но вот только ячейкой господства для них был не «ойкос», домохозяйство, как для греков, а семья, familia. Подлинным центром мироздания для каждого римлянина был pater familiae, патриарх большой семьи, наследовавший поколениям и поколениям своих великих предков. В фамилию включались не только рабовладелец и рабы, но и сыновья, внуки, племянники, наемные работники, и, наконец, «клиенты», бедные граждане, отдавшиеся под покровительство «патрона» и за это обязанные ему преданно служить.
Соответственно и римская политическая система была гораздо более патриархальной и устойчивой. В ней не было до какого-то момента непрерывного мельтешения, характерного для политической жизни греческих государств, причем не только демократических, но и олигархических. Римом управлял Сенат — собрание глав самых могущественных фамилий. А поскольку пропуском в сенат служило исполнение государственных должностей — магистратур, то римляне отдавались государственной деятельности с полной самоотдачей. Тем более, что личная религия римского патрициата была своеобразным историческим культом предков. Особым правом патриция (человека у которого есть предки) было право на восковые маски предков, которые выставлялись на всеобщее обозрение во время похорон кого-то из знатных членов рода. Глядя на эти маски, передававшие портретное сходство со всем натурализмом, каждый римлянин мог оценить — сколь древен, славен и велик был род того или иного человека.
Каждое развивающееся человеческое общество основано на накоплении определенных общественных факторов — материального богатства, территорий, власти, культурных достижений и т.д. Так вот, для римлян институтом такого социального накопления была знатная familia, и они отдавались её «обогащению» со всей страстью, причем обогащали ее прежде всего славой, приобретенной на службе Отечеству. Отсюда поразительное свойство римской религии, которая, формально, никогда не знала этической революции Осевого Времени, — её абстрактность, примитивность, уверенность в разлитости в мире неких разнообразных сил, отказ от персонификации божеств. В общем все это может показаться свидетельством архаичности римской религии, которая может показаться сходной с религией самых примитивных племен.
Так, да не так. Римляне просто не тратили времени и фантазии на то, чтобы развивать свою религию, искусство, устраивать олимпиады и писать стихи, чем исправно занимались греки. Их всепоглощающей страстью был сам Рим, его величие и сила. Римляне первые в истории создали последовательную историческую мифологию, первые поставили в центр своего самосознания не космос, а полис. Там, где греки сочиняли рассказы про Леду и Лебедя, про Геракла и Авгиевы конюшни и не могли разобраться мифом был афинский царь Тесей, или реальностью, там римляне создали развитое историческое предание, которое и было единственным для них интересным мифом. Как отмечала выдающийся отечественный исследователь истории Рима Елена Михайловна Штаерман:
«В центре римского мифа стояли не боги, ни космос, ни человечество, а Рим, римский народ, его история, в которой неразрывно переплелись божеское и человеческое и которая была нормативом того, что есть и должно быть. В отличие от народов, мифологизировавших историю, римляне историзировали мифологию. История Рима, города возникшего по предначертанию богов, организованного по подсказанным богами законам, такова была идея римского мифа».
Римское мировидение тоже было, таким образом, мировидением Осевого Времени, но только там, где другие народы искали разрешения вечных вопросов бытия на пути религиозной метафизики, там римляне попытались решить вопрос оружием и человеческой доблестью. Герой, посвящающий жизнь или жертвующий жизнью ради величия Рима, вот образ «философа» и «пророка», как он виделся в Лациуме. Там где грек побеждал в состязании, там римлянин предпочитал победить в битве.
Естественно, что народ с такой колоссальной энергией и колоссальной уверенностью в благодетельности создаваемого им политического порядка, народ, в котором каждый частный человек со всей энергией и предприимчивостью частного человека стремился служить res publca и совершествовать в себе гражданские добродетели, был долгое время попросту непобедим. Другие народы попросту не знали что противопоставить военному, политическому и административному искусству римлян, и это при том, что греки обладали гораздо более развитой политической и военной теорией, совершенной для того времени техникой, а в эллинистических монархиях уже освоено было искусство бюрократии. А карфагеняне обладали не только склонностью приносить человеческие жертвоприношения, но и замечательным искусством торговать и управлять финансовыми потоками.
Да и уровень индивидуальной гениальности, противостоявшей римлянам, был намного выше — ни один из римских полководцев долгое время не мог сравниться ни с царем Пирром, ни с Ганнибалом, причем если для Пирра война с Римом была развлечением, то для пунийца — смыслом всей жизни. Но, как говорили о Ганнибале его современники, «он умеет одерживать победы, но не умеет их использовать». Не умел он потому, что римская национальная организация намного превосходила личный талант противника.
Однако, в отличие от Спарты, Рим никогда не был тоталитарным обществом. Напротив, это было полисное общество уважавшее частного человека если он хорошо служит Отечеству. Идеалом римлянина навсегда остался Цинциннат, которого прямо от плуга призвали к власти диктатора, чтобы разбить врагов и который после победы вернулся назад к своему хозяйству. Римляне высоко ценили, по славам Тацита, свободу «думать что хочешь и говорить что думаешь». Однако если эллинистическая свобода к тому моменту давно уже выродилась в свободу частного человека, то римская свобода так и осталась свободой гражданина, совокупностью определенных прав, свободой, требовавшей некоей публичной манифестации.
Именно поэтому длительный кризис Римской республики в I веке до нашей эры привел не к установлению монархии по эллинистическому образцу, к которой, быть может, стремился Цезарь, а к формальному восстановлению республиканского строя императором Августом. Созданная Августом Империя была удивительным по красоте механизмом, соединявшим потребности огромной мировой державы, которая, разумеется, могла ориентироваться только на идеал восточной священной монархии, и полиса с его традиционной частной свободой. Власть Августа никогда не была властью царя, — это была власть частного человека, почитаемого как спаситель республики за его исключительные заслуги. Огромная власть, которой он пользовался, принадлежала в силу его auctoritas и была вручена ему народом в собственных народа интересах. Формально это частное лицо обладало в Риме лишь властью народного трибуна и иногда Август избирался консулом. А вот за пределами Рима и Италии, в провинциях, Августу принадлежала верховная военная власть, imperium, которая, собственно, и была основанием Римской Империи.
Этой властью над провинциями, носившей, прежде всего, военный характер, император пользовался ради заботы об армии и о ветеранах, ставших самой надежной социальной опорой нового строя. Поскольку именно армия была тем единственным инструментом, той мощью, которая могла держать собранным и безопасным огромное пространство империи. При этом, если на Востоке армии в общем и целом были при царях, то в империи Август и его наследники были «при армии», — в этом была и сила конструкции Империи, и её слабость. Бюрократический аппарат, напротив, был довольно слаб — он выполнял преимущественно информационно-контрольную функцию, в то время как реальной властью в любых местных делах по прежнему пользовались самоуправляющиеся полисы. Вся империя была пронизана этими полисами, которые римлянам удалось намного более органично укоренить в почву, нежели это сделали греки на востоке. И именно эти полисы, населенные обычно обладателями римского гражданства, были носителями civilitas, в окружающей их сельской среде, среде «пагов» (от какого именование произошло и латинское слово «язычники» - pagani, то есть «селяне»).
В самом Риме Август строгими моральными законами несколько придавил распущенность и индивидуализм I века до нашей эры, однако в целом никакого деспотизма не проявлял. Наоборот, старался покровительствовать литературе и искусству. При нем воцарилась атмосфера «золотого века», творили Вергилий, Гораций и Тит Ливий. С большой помпой Август отпраздновал «секулярные игры», символизировавшие мощь и величие римской идеи. Религиозной основой империи стал культ императора, соединенный с культом богини «Ромы», то есть персонифицированного Рима. Если угодно, то в лице Августа Рим нашел своеобразное человеческое воплощение метафизической римской идеи. Август стал для своих сограждан и подданных «путем истиной и жизнью».
Но, поскольку речь шла, все-таки, о воплощении своеобразной социальной утопии, исторической мечты, а не религиозного поиска, то «исполнение» этой мечты не могло не обернуться её обессмысливанием. Многие исследователи отмечают, что именно правление Августа, а затем правление наиболее близких к нему по духу цезарей из счастливой династии Антонинов, при внешнем расцвете, мире, благополучии и казавшемся совершенстве жизни, стали своеобразным исчерпанием идеала античной культуры. Ситуацией, когда все замыслы воплощены, когда на все старые вопросы получен ответ, а новые не возникли. Как ни странно, на фоне общего социального счастья античный человек все более начал ощущать себя несчастным, возникла ситуация «отчуждения» о которой так любят говорить современные философы. И именно это отчуждение стало той внутренней духовной стороной кризиса, который постепенно разрастался и, в итоге, свел античный мир в могилу, от которой лишь восточную его часть избавило фениксово превращение из Рима в Византию.
Прежде всего, это был кризис полисного человека. Кризис масштабный и всесторонний. Да, поданному империи теперь обеспечивались жизнь, безопасность и даже некоторое благополучие. Но только всё это от него не зависело. Считалось, что император, которому передан империум римского народа, является верховным собственником земли и вообще всего имущества, а его подданные – лишь распорядителями. Это вполне соответствовало логике римского права, разделявшего владение и пользование. Эта логика, конечно, спасала от трансформации в восточный режим, предполагавший превращение жителей страны в государственных крепостных, но все равно никто подлинным хозяином своего имущества себя не чувствовал. Мало кто жил теперь от своей земли, от собственного хозяйства, обычно жили либо на заработки, либо на подачки, либо на доход с торговли, либо, если речь шла о высших слоях, от огромных латифундий, в которых рабство было поставлено на совсем другую ногу и где непосредственность связи господина и раба совершенно терялась. Другими словами, гражданин Римской Империи утратил ту экономическую независимость, которая лежала в основе полисного сознания.
То же самое произошло и с военной независимостью. Армия империи была огромным великолепным военным механизмом. Но этот механизм был совершенно отчужден от граждан. Она комплектовалась теперь лишь из представителей низших слоев, прежде всего из крестьян. В процессе они, конечно, достаточно романизировались и выходили на пенсию наделенными землей и правами римских граждан ветеранами, бывшими самой надежной опорой правительства. Но это не только не снимало, но и повышало их отчуждение от остального общества, тем более, что ветераны часто выполняли функции тайных доносчиков и агентов на местах. Таким образом, гражданин империи перестал ощущать себя «человеком с копьем», что была для обществ античного типа непременным атрибутом свободы и человеческого достоинства.
Наконец, император, волей-неволей, оказывался метафизическим центром социума, что нарушало и греческий идеал быть самому себе царем, и римский идеал спасения через подвиг ради Отечества. Тем более, что многие императоры, обладавшие тираническим характером, не только не приветствовали, но и, напротив, карали за подвиги. Характерен в этом смысле пример Гнея Юлия Агриколы, полководца времен Веспасиана и Домициана, чья жизнь описана Корнелием Тацитом. Тацит воспевает Агриколу именно за то, что он исполнил свой долг государственного мужа и вовремя, разумно, отошел в тень, чтобы не вызвать зависти и ненависти Домициана, но все-таки, по слухам, был отравлен последним.
Тем самым угасал дух соревнования, «агона», бывший двигателем античной цивилизации. В этом смысле, хотя гражданская война, которую непрерывно вел Сенат с наследниками Августа мало отражалась на населении Империи и описываемый Тацитом кровавый террор касался буквально одной сотой процента граждан Империи,  он не остался без последствий. Тот цикл «накопления заслуг», который начат был, некогда, основателями Рима прервался. Никто больше быть римским героем не хотел.
Итогом всего это стал кризис, расползавшийся по империи еще в счастливые времена Антонинов. Пустели города, так что на площадях греческих городов паслись только козы. Люди умирали, не оставляя потомства. Разорялись мелкие и средние хозяйства. Все нарастала ненависть бедных к богатым — верный признак неблагополучия общества. В результате, к концу II века нашей эры империя напоминала здоровое и крепкое по внешности яблоко, однако уже основательно подъеденное изнутри. Не хватало только одного — внешнего давления, чтобы начался страшный коллапс. И в конце II начале III века этот внешний фактор проявился — на северные границы империи началось давление германских племен, послышались первые раскаты великого переселения народов, а с 224 года, на месте бессильной и вырожденческой полуэллинистической парфянской империи появилось мощное государство Сасанидов, «Ираншахр», спаянное пламенной зороастрийской верой и переустроенное на новых военно-технических основаниях, в которых основной упор сделан был на тяжелую конницу. Стоило этим двум врагам «сдавить» Империю и она смялась, начав пожирать самоё себя. Начался катастрофический кризис III века
Subscribe

  • Мои твиты

    Вт, 13:20: Ну и не мог не задзенить про Пушкина "негра". https://t.co/mvlvvMLTWP Юный Пушкин был светло-русым блондином. «У меня свежий цвет…

  • Мои твиты

    Вт, 11:25: Заключительный выпуск Муравьевского цикла - самый важный. https://t.co/DZ75bce6Ia Это рассказ о настоящей русской революции,…

  • Мои твиты

    Пн, 08:36: Только что опубликовано фото https://t.co/koSvz5BPZn Пн, 10:20: Задзенил свои мысли о Евгении Онегине как о романе культурных…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments