Eгор Холмогоров (holmogor) wrote,
Eгор Холмогоров
holmogor

Category:

Книга об обществе. Гл. 1. Ч.2

Продолжаю выкладывать текст книги об обществе.

Прерыдущие серии:
Книга об обществе. Гл. 1. Ч.1



Глава 1. Что такое общество и зачем оно нужно
5. Зачем нужно общество? Определение целей
a. Почему дети говорят сами с собой?
b. Четыре пути к Концу Света
6. Человек и общество. Один за всех и все за одного


Зачем нужно общество? Определение целей
Общество сталкивается с кризисом идентичности тогда и там, где не справляется со своей четвертой, в каком-то смысле – самой важной задачей – формирования целей для конкретного человека и для групп людей. Деятельность человека всегда целенаправлена, бесцельное действие – действием не является, а является лишь движением. Другое дело, что, как мы еще об этом скажем, степень рациональной целенаправленности человеческих действий может быть различной. Это может быть стремление выразить простую эмоцию, а может – борьба за великую идеальную цель. Но, в любом случае, цель является важнейшим элементом любого социального действия, а обсуждение будущих целей – важнейшим элементом социальной коммуникации. Если мы проследим любой обыденный разговор, а тем более разговор, которому люди придают существенное значение, то мы обнаружим, что его основным содержанием является сообщение о своих целях, выработка совместных целей, их обсуждение и критика или же попытки замаскировать подлинные цели мнимыми:


— Я ехал в Белогорскую крепость избавить сироту, которую там обижают.
      Глаза у Пугачева засверкали. “Кто из моих людей смеет обижать сироту? — закричал он. — Будь он семи пядень во лбу, а от суда моего не уйдет. Говори: кто виноватый?”
      — Швабрин виноватый, — отвечал я. — Он держит в неволе ту девушку, которую ты видел, больную, у попадьи, и насильно хочет на ней жениться.
      — Я проучу Швабрина, — сказал грозно Пугачев. — Он узнает, каково у меня своевольничать и обижать народ. Я его повешу.
      — Прикажи слово молвить, — сказал Хлопуша хриплым голосом. — Ты поторопился назначить Швабрина в коменданты крепости, а теперь торопишься его вешать. Ты уж оскорбил казаков, посадив дворянина им в начальники; не пугай же дворян, казня их по первому наговору.
      — Нечего их ни жалеть, ни жаловать! — сказал старичок в голубой ленте. — Швабрина сказнить не беда; а не худо и господина офицера допросить порядком: зачем изволил пожаловать. Если он тебя государем не признает, так нечего у тебя и управы искать, а коли признает, что же он до сегодняшнего дня сидел в Оренбурге с твоими супостатами? Не прикажешь ли свести его в приказную, да запалить там огоньку: мне сдается, что его милость подослан к нам от оренбургских командиров.
      (А.С. Пушкин. Капитанская дочка. Глава 11. Мятежная слобода)

В этом отрывке жирным шрифтом выделены «сообщения», которые прямо посвящены обсуждению своих или чужих целей. Человеческое общение, являющееся основопологающим фактом общественной жизни и деятельности, направлено, прежде всего, на определение целей и организацию деятельности.

В связи с этим очень интересен феномен эгоцентрической речи маленьких детей, исследованный швейцарским психологом Жаном Пиаже, а за ним, на совершенно новых основаниях, советским психологом Л.С. Выготским, создателем культурно-исторической школы в психологии.
Пиаже установил, что  между 3 и 7 годами дети очень много говорят сами с собой, не обращаясь к собеседнику и не интересуясь им. И, на этом основании, сделал вывод, что мышление ребенка проходит особую стадию «аутизма», когда ребенок живет в своем внутреннем, «миражном» мире, мире сновидений и еще не интересуется обществом. Для Пиаже эгоцентрическая речь – это побочный продукт активности ребенка, так сказать «внутренний аккомпанемент» его внешних действий.
Выготский решительно оспаривает этот тезис Пиаже. Для него «эгоцентрическая речь» - это форма коммуникации ребенка с самим собой на том этапе, когда он еще не обучился думать мыслями. Ребенку необходимо проговаривать свои действия с тем, чтобы правильно определять цели и выбирать средства в своей активности, прежде всего – играх.
«Мы организовали поведение ребенка таким же образом, как и Пиаже, с той только разницей, что мы ввели целый ряд затрудняющих поведение ребенка моментов. Например, при свободном рисовании детей мы затрудняли обстановку: в нужную минуту у ребенка не оказывалось под рукой необходимого ему цветного карандаша, бумаги, краски и т. д. Короче говоря, мы экспериментально вызывали нарушения и затруднения в свободном течении детской деятельности. Наши исследования показали, что коэффициент эгоцентрической детской речи, подсчитанный только для этих случаев затруднений, быстро возрастает почти вдвое по сравнению с нормальным коэффициентом Пиаже и с коэффициентом, вычисленным для тех же детей в ситуации без затруднений.
Ребенок (5 1/2 лет) рисует — в наших опытах — трамвай: обводя карандашом линию, которая должна изображать одно из колес, ребенок с силой нажимает на карандаш. Графит ломается. Ребенок пытается все же, с силой нажимая карандашом на бумагу, замкнуть круг, но на бумаге не остается ничего, кроме вогнутого следа, от сломанного карандаша. Ребенок произносит тихо, как будто про себя: «Оно сломанное» — и начинает красками, отложив карандаш, рисовать поломанный, находящийся после катастрофы в ремонте вагон, продолжая говорить время от времени сам с собой по поводу изменившегося сюжета рисунка. Это случайно возникшее эгоцентрическое высказывание ребенка настолько ясно связано со всем ходом его деятельности, настолько очевидно образует поворотный пункт всего его рисования, настолько недвусмысленно говорит об осознании ситуации и затруднения, о поисках выхода и создания плана нового намерения, которые определили весь путь дальнейшего поведения, — короче, настолько неотличимо по всей своей функции от типического процесса мышления, что принять его за простой аккомпанемент, не вмешивающийся в течение основной мелодии, за побочный продукт детской активности просто невозможно».
(Л.С. Выготский. Мышление и речь. Гл. 2. Мышление и речь ребенка в учении Ж. Пиаже)
По мнению Выготского, разделяемому теперь практически всеми российскими психологами и многими зарубежными, становление ребенка начинается как раз с социальной речи, когда он общается даже с собой как с другими, проговаривая и делая «социальным фактом» свои действия и лишь постепенно эта речь становится внутренней, интериоризруется, переходя в молчаливое мышление взрослого человека. Но и взрослый, мы легко заметим это, пронаблюдав за собой и окружающими, столкнувшись с непростой проблемой, оказавшись в замешательстве, очень часто «перескакивает» на эгоцентрическую речь, начинает вслух размышлять над возникшей проблемой.
Таким образом, в основе социальной коммуникации лежит именно целеполагание. И самые обыденные и самые возвышенные формы социальных сообщений предполагают обсуждение вопросов «что следует сделать», «что мы должны сделать», «что мы можем сделать». Во всем спектре социальных отношений, - от десяти заповедей и до анекдота о жене, которая на брачном ложе обсуждает с мужем вопрос – покрасить потолок или побелить.
Чем больше социальная группа объединяет людей, чем сложнее её внутреннее социальное устройство, чем многообразней те коммуникации, которые скрепляют общество, тем, разумеется, более обобщенный характер носят формулируемые и провозглашаемые обществом цели. Если в семье или сельской общине можно ограничиться практическими целями, то такие объединения людей как нация, государство, церковь, требуют задания предельных целей, охватывающих весь прогнозруемый период существования этого общества. Такое масштабное целеполагание связано с развитием в цивилизованных обществах исторического мышления, логическим дополнением которого является проектное, футуристическое мышление, то есть составление «плана» своей истории на будущее.

Предельным выражением такого перспективного целеполагания, «истории спроецированной в будущее», является эсхатология, то есть разработка в некоторых обществах целостного представления о будущем и о «Конце Времен», её предельной точке. Для древности и средневековья преобладающей формой эсхатологии была религиозная эсхатология, из которой, несомненно, самой известной и оказавшей наибольшее влияние на русское общество была эсхатология христианского «Апокалипсиса». Однако в последние столетия все больше становится эсхатологий, носящих не религиозный, «секулярный» характер, как, например, эсхатология коммунизма.
Можно выделить четыре основные эсхатологии, основные идеи конца времен, доминирование которых задает принимающим их обществам совершенно различные ориентиры. Первое деление связано с оценкой конца времен как позитивного или, напротив, негативного события. В одном случае конец рассматривается как достижение историей кульминации, высшей точки, исполнение человечеством его целей. В другом — как предел упадка общества, следствие человеческой глупости и стремления к саморазрушению. Второе разделение основных эсхатологий связано с видением «способа», каковым мир придет к завершению. Один вариант предполагает эволюционный исход истории, под влиянием развития доминирующих в ней тенденций, доводимых до логического конца. Второй предполагает катастрофу, внезапное и, возможно, чудесное событие, изменяющее весь привычный порядок вещей и завершающее историю принудительно.
· Негативная эволюционная эсхатология связана с многочисленными концепциями упадка человечества, ухода его все дальше от «золотого века», постепенного вырождения и умирания мира. В классической религиозной интерпретации ближе всего к этому воззрению стоит индийская концепция четырех веков, характеризующихся все большим упадком и заканчивающихся сгоранием мира. В секуляризованной версии наиболее популярной является идея экологического вырождения мира под влиянием хищнической хозяйственной деятельности человека.
· Негативная катастрофическая эсхатология представлена в концепциях внезапной катастрофы, которая уничтожает мир в момент его расцвета или относительного благополучия, обозначая трагическую бессмысленность мира. В классической религиозной интерпретации негативной катастрофой является германский «Рагнарёк», «гибель богов», уничтожение мира восстанием подземных чудовищ (с последующим, однако, восстановлением в новом цикле). В секуляризованной интерпретации наиболее популярны идеи «ядерного апокалипсиса» или «столкновения земли с астероидом».
· Позитивная эволюционная эсхатология предполагает достижение миром его высшего и лучшего, а потому статического состояния под влиянием развития людьми неких позитивных черт в человеке и мире. Для классической религиозности подобный взгляд является чрезвычайно редким, присутствуя в основном в мировоззрении утопических сект и орденов, предусматривавших строительство «совершенного мира» и «Царства Божия на земле». Однако позитивный эволюционизм является нормой для секулярного мировоззрения XIX–ХХ вв., доминируя вначале в утопическом и классическом коммунизме, а затем в современном либерализме. Самой нашумевшей в последнее время версией подобной эсхатологии стала либеральная концепция «Конца истории» Фрэнсиса Фукуямы – все идеологии кроме либерализма в мире умерли, остается только подтянуть все человечество до уровня, которого уже достигли западные страны, больше же стремиться некуда.
· Позитивная катастрофическая эсхатология видит конец истории как катастрофу, ведущую к изменению состояния мира с худшего на лучшее. Основные элементы этой эсхатологии, характерные для большинства ее версий, — представление о последней битве добра и зла и приходе спасителя, мессии, который и осуществит спасение мира и его переход в новое позитивное состояние, идея Судного дня как окончательной оценки деяний всех людей в прошлой эпохе и определения их места в новой. Наиболее известной и влиятельной версией позитивного катастрофизма является христианская идея апокалипсиса, фундаментальная для христианской цивилизации в ее аутентичном состоянии. В более общем виде представления о Судном дне, последней битве и мессианстве характерны как для христианства, так и для иудаизма, ислама и зороастризма. В «секулярной» форме эта эсхатология приобрела известность в качестве концепции «Мировой Революции», которая, в отличие от классического марксистского коммунизма видела переход человечества к жизни «без буржуев» как великолепную глобальную катастрофу, «мировой пожар».
Итак, последняя, но в чем-то – важнейшая, задача общества состоит в том, чтобы задать человеку весь горизонт целей для его социальной деятельности – от самых простых, практических, до глобальных исторических и даже «метаисторических», выходящих за пределы земной истории. Эти цели задаются человеку посредством социальной коммуникации, создающей основу человеческого единства. И в этой коммуникации те знаки, и те глубокие символы, которые обозначают цели, становятся смыслами. Мы можем говорить о «цели жизни», если воспринимаем жизнь как практическую деятельность, в которой нужно стремиться к определенному результату. И мы можем говорить о «смысле жизни» если пытаемся охватить жизнь в своем познании, сформулировать, хотя бы для самих себя, некое «сообщение» о той цели, к которой мы стремимся и о мотивах, которые нами движут. Но в социальной реальности и то и другое будет относиться к одному и тому же предмету.
При этом общество не только «задает» цели людям, но и само «задается» принятыми им целями и смыслами. Доминирование различных смыслов задает совершенно разную структуру человеческой коммуникации и человеческой деятельности. Именно поэтому каждое общество стремится осознать свои цели и смыслы и обращаться с ними крайне осторожно, с особой тщательностью регулировать те изменения, которые происходят в его смысловом ядре, не допускать резких скачков, резкого «обессмысливания» жизни, ведущего к социальным кризисам и кризисам идентичности.

Человек и общество. Один за всех и все за одного.
Поняв, зачем нужно общество мы должны ответить на еще один очень важный вопрос: «Как соотносятся между собой общество и индивид, конкретный человек»? Что первично – человек или общество?  Конечно, этот вопрос звучит так же нелепо, как и вопрос – что первично, курица или яйцо. Но, тем не менее, люди не устают этот вопрос задавать. И, Мао того, разбиваться на враждующие партии.
Одни говорят: «Общество – всё, общество это цель, а люди – только средства для достижения этой цели». Конечно, когда это звучит так абстрактно, то вряд ли кто-то согласится, но стоит на место абстрактного слова «общество» подставить нечто конкретное – нацию, класс, государство, семью или род, иногда даже компанию друзей или определенную общественную ценность, как эта формула уже не кажется столь абсурдной «Россия – всё, остальное – ничто», «опозоривший честь рода должен умереть», «Свобода или смерть» и т.д. Каждый из этих возвышенных идеалистических лозунгов находит немало приверженцев и горе тому обществу, в котором не находится достаточного количества людей, готовых принципиально поставить общественные цели и интересы на первое место.
Более того, в критические моменты человеческие общества не раз и не два сталкивались с тем, что им «не хватает» идеалистов. Так, одной из причин возникшего в Первую Мировую войну «позиционного кризиса», когда многомиллионные призывные армии стояли друг на против друга, не имея сил нанести решающий удар, стала «порча» человеческого материала, причем не только по качеству военного обучения, но и по моральным качествам. Старые кадровые солдаты были «выбиты» в первые месяцы боев, а среди новых, призванных солдат, «идеалисты» гибли первыми, в то время как «шкурники», не стремившиеся подставлять голову под пули, выживали. Напротив, Вторая Мировая война велась с таким напряжением и решительными боями именно потому, что и СССР и Германия делали в предвоенные годы ставку на воспитание «идеалистов», способных предпочесть общее личному.
Однако принцип «общество выше человека» может принять и прямо противоположный идеализму характер. «Человек массы» начинает подгонять всех под свой средний уровень, давить отличающихся от него людей. Мало того, во имя «общественных интересов», может быть развернута корыстная демагогия, когда «пожертвовать личным» от людей требуют те, кто сам ничем жертвовать не собирается. Поэтому односторонняя ориентация на «общество» никогда не заканчивалась для самого этого общества добром.
В современном мире значительно более популярен и распространен обратный тезис: «Человек – это всё, человек это цель, а общество – это только средство для достижения цели». Этот тезис, напротив, привлекательно смотрится в абстракции, а вот конкретное его приложение выглядит значительно менее симпатично, поскольку «средством» для индивидуалиста оказывается не общество в целом, а вполне конкретнее люди, с которыми он связан в общественной коммуникации.
Индивидуалистическая интерпретация общества выработала золотое правило: «свобода одного человека кончается там, где начинается свобода другого». Но в общественной практике применение этого правила разбивается о тот факт, что интересы индивидов не граничат друг с другом как соседние дачные участки, а перекрещиваются в общем пространстве, постоянно конфликтуют или, с другой стороны, требуют постоянной кооперации, совместного действия, без которого никакой свободы не будет вообще ни у кого. Ведь значительная часть общественного процесса направлена именно на то, чтобы обеспечить такое взаимодействие людей, при которой у них появится вообще хоть какая-то свобода – свобода жить по своим законам, свобода не умереть с голоду и так далее. Выясняется, что общество это не столько «средство», сколько необходимое условие нормальной жизни человека и для того, чтобы эта жизнь была возможна, человек обязан поддерживать общество своими усилиями.
При этом следует заметить, что наступление на общество со стороны индивида под лозунгом «индивид превыше всего» ведут обычно совсем не индивиды, а малые тоталитарные группы. Именно с этим феноменом связано такое своеобразное явление жизни современного Запада, как диктат меньшинств. Его первые признаки проявились еще на заре Нового Времени, когда выступившие против диктата универсальной Католической Церкви протестанты раскололись на мелкие секты, каждая из которых тотально контролировала своих адептов. Наступление на большие сообщества – Церковь и государство эти секты вели во имя «свободы». Аналогичную ситуацию мы зачастую можем встретить и сегодня, когда борьбу за всё большую свободу от социетальных (то есть относящихся к большому обществу, большим общественным системам, обществу в целом) связей ведут от имени индивидов те или иные меньшинства, - секты, расовые и этнические объединения, кланы, носители различных поведенческих отклонений… При этом тех, кто уклоняется от норм поведения, принятых в подобных сообществах, ждет весьма жестокая кара – травля, оскорбления, а иногда и смерть. Подлинную свободу человека может обеспечить только свобода в большом, социетальном, пространстве, которая всегда сопряжена с принятием им на себя обязательств перед большим обществом. Напротив, свобода от общества оборачивается, зачастую, против самого человека, порабощая его малым социальным группам или вовсе – антиобщественным объединениям.
Какова же подлинная, далекая от уклонений в тоталитаризм или индивидуализм, формула взаимоотношений человека и общества? Эта формула «хорошего общества» давно и хорошо известна и носит поистине интернациональный характер: «Один за всех и все за одного». Индивид в здоровом обществе всегда и во всех ситуациях выступает в качестве представителя этого общества, носителя его норм, целей и ценностей, поступает в соответствии с ними и в его интересах. А общество выступает не только в качестве совокупности индивидов, но и в качестве полномочного и ответственного их представителя, всегда и во всех ситуациях пекущегося об их интересах, их пользе и идеалах. Общество выступает «за» каждого своего представителя, а индивид – «за» общество. Такие отношения более всего напоминают союз не только между отдельными людьми, но и между человеком и социальной группой, человеком и обществом как целым. Именно поэтому в общественной мысли XIX и начала XX века общество обычно именовалось именно «общественным союзом» и использование этого термина в дальнейшем было бы вполне целесообразно.
Условием реализации этого принципа «один за всех и все за одного» является теснейшая интеграция человека в состав общества, включенность в него на всех уровнях и во всем его разнообразии и, с другой стороны, включенность общества в человека, превращение его познавательной, деятельной и коммуникативной активности в социально обсуловленные, превращение ценностей и норм общества в ценности и нормы личности. Другими словами – социализация человека и интериоризация социального. Именно этому и посвящены две следующие главы, которые рассмотрят человека в обществе и общество в человеке.

Tags: Книга об Обществе
Subscribe

  • Мои твиты

    Вт, 13:20: Ну и не мог не задзенить про Пушкина "негра". https://t.co/mvlvvMLTWP Юный Пушкин был светло-русым блондином. «У меня свежий цвет…

  • Мои твиты

    Вт, 11:25: Заключительный выпуск Муравьевского цикла - самый важный. https://t.co/DZ75bce6Ia Это рассказ о настоящей русской революции,…

  • Мои твиты

    Пн, 08:36: Только что опубликовано фото https://t.co/koSvz5BPZn Пн, 10:20: Задзенил свои мысли о Евгении Онегине как о романе культурных…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 3 comments