Eгор Холмогоров (holmogor) wrote,
Eгор Холмогоров
holmogor

Categories:

О социологизирующей истории и древних историках

Как известно, существует весьма разветвленная конспирологическая теория, предполагающая, что большинство современных социальных и культурных установлений создано некими тайными мироправителями для того, чтобы "человечки не дрыгались", чтобы люди думали не о том, говорили не о том, делали не то, не замечали важного и считали возможное невозможным, а невозможное почитали возможным.

И вот, если смотреть с этой точки зрения на разные культурные институты, как на инструменты оглупления и подавления человека, то, конечно, выдающимся достижением в этой сфере будет социологизирующая историография. Как известно всякому "настоящему историку" последних 150 лет "роль личности в истории сильно преувелична", "не человеческие страсти определяют движение истории, а борьба социальных сил и экономческих трендов, которые плетью не перешибешь", современный "модный" историк не должен увлекаться "поверхностной рябью событий и характеров", а идти "вглубь, к глубинным социальным слоям", не перессказывать анекдоты, не судить, а "понимать". А увлекаться биографическим жанром и необычными человеческими судьбами - дело не настоящих ученых, а попсовиков.

Ну и финис мунди - история уже не magistra vitae, а "история учит только тому, что она никого ничему не учит".

Если смотреть на это дело умеренно конспирологически, как на паутину, которой окутывает человека некий злонамеренный разум, то причина смещения акцента в историографии с личности на безличные социальные силы совершенно очевидна. Именно чтобы "не дрыгались". Социологизирующая история убеждает чеовека, что от него ничего не зависит. Ну вообще ничего. Не то что перевороты всемирноисторического значения, которые прежде приписывались героям - Александру Македонскому или Чингис-Хану, сдвигавшим целые континенты, но даже просто "герой" это не более чем изготовленный слепок "массы, он не сам по себе герой, а исключительно воплощение исторических сил и ничего вне их и без их не может. Ни один амбициозный человек не должен иметь возможности научиться из исторических книг менять свою судьбу и менять ход истории. "Новая" история должна давать прививку от авантюризма.

Можно даже указать точный момент, когда мировый элиты ощутили потребность в подобной "санации" - это история Наполеона. Это настолько яркое свидетельство того, что личная авантюра может потрясти основания мира, что тут уже потребовались решительные меры, вплоть до того, что Наполеона начали ассоциировать с психиатрической "манией величия" (даже Пушкин, уж не знаю, осознанно или нет, вложился в формирование дискурса: "Мы все глядим в Наполеоны", участие в той же игре Толстого, думаю, было уже _абсолютно_ осознанным).

Характерно, кстати, что наиболее развернутой и глубокой социологизации была подвергнута прежде всего и именно французская историография, породившая в итоге такой абсолютный шедевр социологизации, как школа "Анналов". На втором месте - историография русская, где все шло грубее, с помощью марксизма. Там, где французу изящно объясняли, что личность не имеет, в сущности, никакого значения, поскольку эгалите, фратерните, менталите, там на русского просто орал ором какой-нибудь академик Минц: "Ишь ты чего вообразил! Личность какая-то! Герои какие-то! Минин, Пожарский... Минина - расплавить. Есть только борьба производительных сил с производственными отношениями при гегемонии авангарда рабочего класса!". Характерно, кстати, что когда на недолгое время тему личности "разрешили", поскольку война была на носу, а чтобы быть хорошим солдатом и тем более офицером массовой армии необходимо, как ни странно, достаточно развитое личное сознание и чувство личной ответственности за дело, то характерно, что первым делом вышла книга Тарле о Наполеоне. Так сказать "распечатали врата", в которые потом успели пробежать какое-то количество и русских героев - Александр Невский, Минин и Пожарский, Суворов, но ворота потом захлопнулись быстро - и уже, к примеру, Андрей Боголюбский в них проскочить не успел.

Современная историография, при всех ее крупных исследовательских заслугах, в плане жизнестроительства, тем не менее, выполняет чистопородную ментально-полицейскую функцию, вдавливать в людей (и, прежде всего, в людей с умом, а интересуются историей преимущественно они) ощущение, что они настолько ничего не могут, что им настолько бессмысленно пытаться чего-то менять, что реализация больших исторических амбиций человека находится настолько вне действия его личных сил, что дергаться _абсолютно_ бессмысленно.

"Глотком свободы" в этом стерильном мире исторической мышечной усталости являются, конечно, древние историки. Не "Плутарх в перессказе для маленьких", а настоящие. Концепция античной историографии была, в каком-то смысле, прямо противоположной нынешней. И если историк верил в силы человека, и если он верил в неотвратимость рока или в зависть богов, он, в любом случае, описывал выдающиеся деяния, выдающиеся поступки людей. И в центре его внимания были удивительные судьбы, необычне решения, изумительная переменчивость судьбы. На греческой и римской историографии воспитывался боевой лягушонок, который готов всегда сбивать лапками молоко в сметану и так выбираться из самых безнадежных ситуаций.

На меня, конечно, очень сильное в этом отношении впечатление производят "гражданские войны" Аппиана (интересно, что их очень любили Маркс и Энгельс, за некий мнимый исторический материализм, а может врали и им просто нравилось это читать). Это какой-то бесконечный гимн несгибаемости человеческой воли и деятельным характерам посреди тотального ада, жестокости, убийств и превратностей. Главные герои Аппиана это те, кто выбрал сопротивленье пращам и стрелам яростной судьбы. Одни из них преуспели и победили, другие - не преуспели и погибли, большинство - погибло с честью и славой, поскольку римляне были вообще несколько подвинуты на демонстративном самоубийстве, то это бесконечная чреда патетических суицидов и готовностей умереть, пожертвовав собой за других или хотя бы просто солидарности с другими. Но пока человек жив - это бесконечная, именно что бесконечная предприимчивость. Единственный герой этого века римской истории, который похож на "человека современного типа" - это Цицерон - вот он и в самом деле мечется, двурушничает, юлит, не  посягает ни на что свыше силы, находится постоянно в плену у фантазий (как когда посреди войны Антония и Октавия Цезаря он воображал себя вождем республики в древнем духе), а когда его вносят в проскрипционный список мечется, а потом пассивно дожидается смерти. Но Цицерон настолько не похож на большинство древних героев, что просто удивительно, даже парный к нему у Плутарха Демосфен - совсем другой, это человек-оса, который жалит, жалит и жалит македонцев, несмотря на поражения. Вновь терпит неудачу и вновь жалит, пока его не загоняют в угол.

Многие, наверное, помнят перестроечные мемуары про 37-й год и про царившую тогда атмосферу обреченности. Увезли одну партию арестованных, побили на допросах морды, те все подписали, получили пулю, поехали за следующей, следующая уже сидит с узелочком в коридоре и брюках без ремня, забрали, побили, подписали, и в Бутово али еще куда. Эта картина, кажущаяся нам совершенно обычной, а исключение из нее, свидетельством какой-то психической ненормальности, показалась бы Аппиану совершенно дикой. У него есть огромный раздел, посвященный проскрипциям второго триумвирата. И вот там история ужасных убийств перемежается с историей... нет, не чудесных спасений, а совершенно заслуженных волей и деятельностью, помощью ближних и совершенно незнакомых людей, спасений.

Вот почти наугад несколько примеров

36. Таковы, в большинстве случаев, были крайние пределы несчастий, постигших приговоренных. То же, что, против ожидания, происходило с некоторыми, как, например, избавление от гибели тогда или почет впоследствии, это и мне приятнее рассказывать и читателям полезнее знать, чтобы и они не отчаивались в несчастьях. Так, для некоторых оказалось возможным бежать к Кассию или к Бруту или в Африку к Корнифицию, который также стоял за демократию. Большинство отправилось в Сицилию, соседящую с Италией, где Помпей охотно принимал их к себе. В самом деле, Помпей в то время оказывал исключительное внимание несчастным, рассылал всюду гонцов, приглашавших всех к нему, обещал спасшим кого-либо — свободным и рабам — двойную награду сравнительно с тою, которая давалась арестовывавшим. Лодки и транспортные суда шли навстречу плывшим по морю; триремы крейсировали вдоль берегов, подняв у себя сигналы для блуждающих и спасая попадавшего им навстречу. Сам Помпей выходил навстречу прибывавшим и тотчас же снабжал их одеждой и предметами домашнего обихода. Достойным он давал командные должности в армии или флоте. И когда впоследствии он заключал мир с триумвирами, он согласился на него лишь при том условии, что мир распространен будет и на бежавших к нему. Таким образом Помпей оказал большие услуги для отечества, испытывавшего бедствия, и снискал себе добрую славу благодаря всему этому, в дополнение к отцовской славе, и притом не меньшую, чем последняя. Другие же, разными способами бежавшие или скрывавшиеся, проводили время, строя под давлением горя всякие планы, кто за городом, кто на кладбищах, а кто и в самом городе, пока не был заключен мир. И поразительные примеры любви жен к мужьям, преданности детей к родителям и — вопреки природе вещей — рабов к господам имели тут место. Наиболее удивительные из них я опишу.

40. Апулею жена пригрозила, что выдаст его, если он бежит один. И вот против воли он взял ее с собою. Помогло ему в бегстве, которого никто не подозревал, то обстоятельство, что он отправился в путь вместе с женой, рабами и рабынями, на глазах у всех. Жена Анция завернула его в постельный мешок и поручила носильщикам за плату доставить его из дома к морю, откуда он и убежал в Сицилию. Жена Регина своего мужа ночью спустила в канал для стока нечистот, куда днем солдаты не решились войти из-за зловония; в следующую же ночь она нарядила его угольщиком и велела гнать перед собой осла, нагруженного углем, сама же, сидя в носилках, подвигалась впереди него на коротком расстоянии. Одному из воинов возле ворот носилки показались подозрительными, и он стал их обыскивать. Регин испугался и, прикинувшись одним из пешеходов, просил солдата оставить женщин в покое. Тот ответил ему как угольщику, грубо, но скоро узнал его — он прежде как-то был в походе под его начальством в Сирии — и сказал: «Иди себе спокойно, император, ибо мне приличествует и теперь так тебя называть». Своего мужа, Капония, выпросила себе его жена у Антония, бывшая до тех пор целомудренною, она так одно несчастье исцелила другим.



41. Сын Геты представился, будто он сжигает во дворе дома труп повесившегося отца. Тайком он держал отца в недавно приобретенном имении. Там старик, чтобы быть незамеченным, надел кожаную повязку на один глаз. Когда наступил мир, он снял повязку, но глаз от бездействия уже потерял способность видеть. Оппия, желавшего вследствие своей немощной старости остаться на месте, сын нес на своих плечах по Риму, пока не доставил его за ворота; во время остального пути до Сицилии он вел его или нес и таким образом доставил на место; никто ничего не заподозрил и не подшучивал при виде этой сцены. Ведь и Эней, как пишут, возбудил уважение в врагах, когда нес на плечах отца. Впоследствии народ, восхваляя подвиг юноши, избрал его эдилом. Так как вследствие конфискации имущества у него не было средств для покрытия издержек по должности, то ремесленники исполняли требуемую должностью работу даром, и каждый из зрителей бросал на арену какую хотел монету, так что он снова стал зажиточным человеком. На могильной плите Арриана согласно его завещанию было высечено: «Погребенный здесь был осужден на смерть, а сын его, неосужденный, спас его и бежал вместе с ним».

43. Рабы Марка благодаря своей преданности к нему и счастливой судьбе во все время действия проскрипционных списков скрывали его внутри дома. Когда объявлена была амнистия, он вышел из дома, словно из изгнания. Гирций, бежав из города вместе с домашними рабами, бродил по Италии, освобождая арестованных и собирая вокруг себя беглецов, опустошая сначала маленькие города, потом и большие, пока не стал во главе достаточно значительного отряда и не покорил племя бруттиев. Когда против него отправлено было войско, он со всею своею свитою предался Помпею. За Рестионом, думавшим, что он бежит один, следовал незаметным образом домашний раб, некогда выросший в его доме и видевший от него много добра, а потом за нерадивость заклейменный. Этот раб, представ перед господином, отдыхавшим среди болота, испугал его своим появлением. Раб сказал находившемуся в страхе Рестиону, что он не чувствует своего теперешнего клейма, но помнит больше о прошлых благодеяниях. Укрыв господина в какой-то пещере, он стал работать и, насколько мог, доставлял ему пищу. Когда у солдат, очутившихся вблизи пещеры, возникло подозрение насчет Рестиона и они направились к нему, раб, смекнув, последовал за ними и, забежав вперед, убил какого-то старика, шедшего по дороге, и отрубил ему голову. Когда же изумленные солдаты задержали его как убийцу прохожего, он сказал: «Я умертвил Рестиона, моего господина, наложившего на меня вот это клеймо». И они, отняв у него голову, чтобы получить награду, поспешили обратно в Рим. Раб же, уведя хозяина из пещеры, отплыл вместе с ним в Сицилию.

44. Аппий отдыхал на своей вилле, когда к нему ворвались солдаты. Раб одел его в свою одежду, сам же, улегшись на постель, как если бы он был господин, добровольно принял смерть вместо него, стоявшего вблизи под видом раба. Когда солдаты заняли дом Менения, раб сел в носилки господина и был вынесен другими рабами, соучастниками всего дела, после чего он и был, согласно его воле, убит вместо Менения, а тот бежал в Сицилию. Вольноотпущенник Виния Филемон, живший в роскошном доме, спрятал Виния в центре дома в железном ящике, какой римляне обыкновенно держат для денег или книг; по ночам он приносил Винию пищу вплоть до наступления гражданского мира. Другой вольноотпущенник, охранявший надгробный памятник своего господина, укрыл тут же, вместе с отцом, и сына его, приговоренного к смерти. Лукреций, скитавшийся с двумя верными рабами, испытывая недостаток пищи, направился в Рим к жене, его несли на носилках рабы, как больного. Так как у одного из несших сломалась голень, он пошел пешком, положив руку на плечо другого. Находясь у ворот в том самом месте, где отец его, проскрибированный Суллой, был захвачен, он увидел бегущий отряд солдат. Испуганный зловещим совпадением места, он укрылся вместе с рабами в склепе. Когда кладбищенские грабители стали обыскивать гробницы, раб добровольно дал им себя ограбить, а Лукреций тем временем убежал к воротам. Обождав здесь раба, Лукреций поделился с ним одеждой и явился к жене. Он был укрыт ею на двойной крыше в пролете, пока некоторым не удалось добиться от триумвиров прощения для него. Впоследствии, при восстановлении мира, он стал консулом.

46. Апулей и Арунций, выдававшие себя за центурионов, а рабов своих нарядившие солдатами, проскочили через ворота в качестве центурионов, преследующих других. Во время дальнейшего следования они разделились и стали освобождать арестованных, собирали вокруг себя беглецов, потом, когда у каждого из них образовался достаточно сильный отряд, они достали военные знамена и оружие, что их отряду придавало вид настоящего войска. Так как каждый из них, центурионов, направлялся к морю, то однажды, расположившись на стоянку около какого-то холма, они с великим страхом смотрели друг на друга. На заре, спустившись с холма, каждый из них решил, что противная сторона — это войско, посланное против него, и, двинувшись навстречу друг другу, вступили в бой. Наконец, они узнали свою ошибку, бросили оружие, оплакивали происшедшее и обвиняли злой рок, во всем их преследующий. После этого один отплыл к Бруту, другой к Помпею. Один вместе с Помпеем возвратился, другой, по поручению Брута, управлял Вифинией, а после смерти Брута передал провинцию Антонию и был возвращен на родину. Вольноотпущенник Вентидия связал его тотчас же после проскрипции, с целью якобы передать его палачам. Ночью он склонил на свою сторону рабов, переодел их воинами и вывел таким образом господина, как центуриона, за город. Они прошли всю Италию вплоть до Сицилии и часто располагались на отдыхе вместе с другими центурионами, разыскивавшими Вентидия.

47. Один гражданин, включенный в списки, был скрыт в гробнице своим вольноотпущенником. Так как он не мог выносить зловещего вида могилы, вольноотпущенник поместил его в плохой наемной комнате. Поблизости жил солдат, и гражданин не перенес этого страшного соседства. Вдруг он проявил после робости удивительное мужество: он остригся и стал руководить школой в самом Риме до наступления мирного времени. Эдил Волузий попал в проскрипционные списки; у него был друг, участник мистерий Исиды, он выпросил у него культовое одеяние и, надев на себя полотняное, доходящее до ног платье, нацепил собачью голову и в таком виде пробрался, якобы совершая таинства, к Помпею. Каленцы охраняли с оружием в руках своего согражданина Ситтия, много для них израсходовавшего благодаря своему исключительному богатству. Каленцы с угрозами сдерживали рабов, отражали солдат от стен города до тех пор, пока, с ослаблением смуты, не послали делегатов к триумвирам ходатайствовать за Ситтия и не добились того, чтобы он, не имея права жить в остальной Италии, оставался в своем родном городе. Так Ситтий первый или даже единственный человек находился в изгнании в своем родном городе. Варрон, философ и историк, с честью участвовавший в походе и командовавший войском, быть может, именно поэтому, как враг единовластия, подвергся проскрипции. Когда его родственники соревновались между собой в том, кому из них приютить его у себя, восторжествовал Кален; он спрятал его в вилле, где Антоний обычно останавливался во время путешествия: но ни один из рабов Варрона и Калена не донес, что Варрон скрывается в вилле.

48. Виргиний, человек красноречивый, указывал своим рабам, что если они убьют его из-за небольшого и к тому же неизвестного количества денег, они понесут всю тяжесть преступления и будут испытывать сильный страх относительно будущего, если же спасут его, они стяжают себе благочестивую славу и добрые надежды, а затем получат и деньги в гораздо большем количестве и более надежные. Рабы бежали вместе с ним, как если бы он был также раб, а когда господин их был опознан в городе, защищали его от солдат. Будучи схвачен последними, он и их убедил в том, что они хотят убить его не из вражды, но только ради денег. Деньги же, более надежные и более крупные, они получат, если проводят его до моря; жена обещала доставить ему туда судно и деньги. Солдаты, поверив этому, проводили его до моря. Так как Виргиний замешкался, она, решив, что он уже отправился по морю к Помпею, согласно уговору, отправилась обратно, оставив, однако, на берегу раба, чтобы тот сообщил о всем происшедшем Виргинию. Увидев его, раб побежал навстречу господину и, указав на корабль, еще видневшийся, рассказал о жене, деньгах и о причине, по которой он был оставлен на берегу. Солдаты опять всему поверили и, так как Виргиний просил их подождать, пока он вызовет обратно жену, или же последовать с ним к ней за деньгами, они, сев на судно, стали усердно грести и доставили его в Сицилию. Там, получив обещанное, они уже не покидали его, а служили ему до наступления мира. У Ребила судовладелец, взявший его на корабль, чтобы перевезти в Сицилию, потребовал денег, грозя донести на него, если не получит их. Но тот, как поступил и Фемистокл во время своего бегства, в свою очередь пригрозил, что донесет, так как он за деньги везет осужденного. Тогда судовладелец испугался и доставил его невредимым к Помпею.

49. Марк за то, что он был легатом Брута, был внесен в списки. Будучи захвачен после поражения Брута, он прикинулся рабом и его купил Барбула. Видя, что он человек толковый, он поставил его над остальными рабами и поручил ему заведование деньгами. Так как Марк был действительно во всем смышлен и разумен и выделялся по своему развитию среди рабов, Барбула относился к нему подозрительно. Однако он старался внушить ему надежду, что если он признается, что является одним из осужденных на смерть, он будет содействовать его спасению. Марк настойчиво отнекивался, выдумывая свое происхождение и имя своих прежних господ; тогда Барбула взял Марка с собою в Рим в надежде, что если он действительно из проскрибированньк, то побоится туда поехать. Но он последовал за господином. У ворот один из шедших навстречу Барбуле друзей, заметив, что Марк в качестве раба стоит возле него, тайно сообщил Барбуле о нем. Тот через Агриппу упросил Цезаря, и Марк был исключен из списка и сделался другом Цезаря. Немного времени спустя он занимал пост военачальника в битве против Антония при Акциуме; Барбула же командовал в войске последнего. Одинаковая судьба постигла обоих. Дело в том, что Барбула после поражения Антония, будучи взят в плен, прикинулся рабом, и Марк купил его, как бы не зная его. Рассказав все Цезарю, он просил за него и добился того, что ответил одинаковым образом Барбуле. Сходную судьбу разделили они впоследствии: оба они одновременно были консулами в Риме.

51. Цицерон младший, сын Цицерона, послан был заблаговременно отцом, предвидевшим все эти события, в Грецию. Из Греции он направился к Бруту, а после смерти последнего прибыл к Помпею; у обоих он пользовался уважением, исполняя должности военачальника. Позже Цезарь, чтобы загладить предательство сына к своему отцу, назначил Цицерона младшего авгуром, а вскоре после этого — консулом и проконсулом Сирии. Этот-то Цицерон, в бытность свою консулом, читал вслух перед народом письмо Цезаря о поражении Антония при Акциуме и положил письмо на ту самую кафедру, на которой прежде лежала голова его отца. Аппий разделил свое состояние между рабами и отплыл с ними в Сицилию. Захваченные бурей, рабы, зарясь на деньги, поместили Аппия в лодку, перенеся его туда будто бы для большей безопасности. Случилось так, что тот, против ожидания, доплыл до Сицилии в лодке, а они погибли при кораблекрушении. Публий, казначей Брута, не согласившийся, несмотря на убеждения приверженцев Антония, выдать Брута, попал из-за этого в списки. Вернувшись, он сделался другом Цезаря, и когда однажды Цезарь собирался посетить его, поставил перед ним изображение Брута, за что и был осыпан похвалами Цезарем. Вот каковы были в основном неожиданные случаи с некоторыми осужденными на смерть — случаи гибели или спасения. Многие другие случаи я опустил.



Что тут характерно? Очень многие из "решений" которые спасли этим людям жизнь среди развернутой всюду охоты на них большинству современных людей просто в голову не придут. Они покажутся слишком сложными, слишком странными, слишком недостойными. Противоречащими не столько человеческой природе, сколько образованному в нас воспитанием представлению о человеческой природе. Многие, конечно, из экстраординарных подлостей нам тоже, скорее всего в голову не придут, но в том-то и беда, что эта конструкция неравновесна - достаточно одного подлеца додумавшегося до исключительной подлости, чтобы отравить жизнь сотням, тысячам, даже миллионам людей.

Впрочем, даже большинству подлецов вряд ли придет такой сложный план по спасению самого себя, как тот, который реализовал сиракузский тиран Дионисий Младший и который описан Помпеем Трогом.




Гл. 2. После того как Дионисий устранил соперников, он впал в бездействие, от чрезмерных излишеств стал тучным, а зрение его ухудшилось до такой степени, что он не мог выносить ни солнца, ни пыли, ни даже дневного света. (2) И так как он думал, что вследствие этого его все презирают, то он начал свирепствовать и не темницы наполнил узниками, как его отец, а [все] государство трупами. (3) Вследствие этого он стал для всех не столько предметом презрения, сколько ненависти. (4) Поэтому, когда жители Сиракуз объявили ему войну, он долго колебался, сложить ли ему власть, или сопротивляться. (5) Но солдаты, надеясь на добычу от разграбления города, вынуждают его начать сражение. (6) Он был побежден, и когда вторично испытал судьбу (fortunam) и опять не более удачно, он отправил к сиракузянам посольство, давая клятвенное обещание, что сложит с себя власть тирана, если они пришлют [доверенных], с которыми он мог бы договориться о мире. (7) Посланных с этой целью первых лиц [в городе] он задерживает [силой] в акрополе, и в то время как [сиракузяне] забыли всякую осторожность и не опасались никаких враждебных действий, посылает войско, чтобы разгромить город. (8) И вот в самом городе завязывается сражение, и горожане, превосходящие [войско Дионисия] численностью, отражают нападение. Боясь, что его осадят в акрополе, Дионисий тайно бежит в Италию со всеми царскими сокровищами. (9) Изгнанника приняли союзники его, жители Локр, а он, как будто законно вступив на престол, захватил крепость и стал проявлять обычную для него жестокость. (10) Он приказывал жен первых лиц в городе силой приводить к себе для разврата, девушек уводил перед свадьбой и возвращал женихам обесчещенными. (11) Самых богатых граждан он или изгонял из города, или приказывал убивать, а их собственность присваивал себе.
Гл. 3. (1) Наконец, когда возможности грабежа были исчерпаны, он хитрым замыслом обманул все государство. (2) Некогда локрийцы страдали от нападений регийского тирана Леофрона и дали обет, что если они победят, то в день праздника Венеры принесут в жертву богине девственность своих дочерей. (3) Обета этого они [в то время] не исполнили, и, когда в войне с луканами они потерпели неудачу, Дионисий созывает их на собрание. Он убеждает их послать в храм Венеры своих жен и дочерей в наилучших нарядах. (4) Из них пусть будут выбраны по жребию сто для исполнения обета, данного всем государством; пусть [эти сто], выполняя религиозный долг, в течение месяца пробудут в лупанаре; все мужчины-де должны заранее поклясться, что никто из них не коснется ни одной; (5) а чтобы это не принесло ущерба тем девушкам, которые выполняют общегосударственный обет, пусть будет издано постановление, чтобы, пока все они не найдут себе мужей, ни одна другая девушка не имела права выйти замуж. (6) Этот совет, который давал возможность и выполнить религиозный обет и сохранить девичье целомудрие, был одобрен. Все женщины в самых лучших и дорогих нарядах наперебой поспешили в храм Венеры. (7) А Дионисий, послав солдат, ограбил женщин и все наряды и украшения матрон сделал своей добычей. (8) Мужей некоторых из них, наиболее богатых, он убил, а некоторых [женщин] подверг пыткам, чтобы они выдали ему все, что знают о богатстве своих мужей. (9) Такими ухищрениями он процарствовал в течение шести лет, но был изгнан заговорщиками из государства локрийцев и возвратился в Сицилию. (10) Здесь благодаря предательству он захватил Сиракузы, где все стали беспечны, так как долго уже не было войн.
[...]
Гл.5. (1) Между тем Дионисий, снова захвативший Сиракузы, со дня на день делался ненавистнее для сограждан и все свирепее. Против него вторично составился заговор. (2) Тогда он отказался от власти, сдал сиракузянам акрополь вместе с войском и, получив лично ему принадлежавшее имущество, отправился в изгнание в Коринф. (3) Он счел, что, чем ниже он падет, тем безопаснее это будет для него; поэтому он опустился до самого грязного образа жизни. (4) Он не довольствовался тем, что слонялся у всех на глазах, но стал пьянствовать; не только показывался в трактирах и публичных домах, но и сидел в них целыми днями; (5) рассуждал о разных пустяках с самыми потерянными людьми, ходил грязным и оборванным; скорее он [невольно] подавал повод к насмешкам, чем искал их; (6) постоянно торчал на мясном рынке, пожирая глазами то, чего не мог купить; судился у эдилов со сводниками-(7) делал все, чтобы казаться скорее презренным, чем страшным. (8) В конце концов, сделавшись учителем, он стал обучать мальчишек на перекрестках, может быть, для того, чтобы те, кто еще его боялись, постоянно видели его в общественном месте, а те, кто уже не боялись, имели еще больше оснований его презирать. (9) Однако хотя [любые] тираны всегда преисполнены разных пороков, но эти его пороки были притворством, а не прирожденным ему характером. Его поведение было скорее хитрой уловкой, чем потерей сознания своего царского достоинства, так как он убедился, сколь ненавистно имя тирана, даже потерявшего власть. (10) Он старался уменьшить ненависть к своему прошлому презрением к своему настоящему и заботился не столько об уважении, сколько о безопасности. (11) Но, даже прибегнув ко всем этим хитрым уловкам, он трижды был обвинен в стремлении к тирании и только благодаря презрению, которое он внушил к себе, был оправдан.



И в формировании такого однолинейного и одноколенного самовосприятия человеком новейшая "социологизирующая" историография сыграла весьма значительную роль. Для нее Цезарь это "выразитель интересов боровшихся в риме социальных сил, удачливый авантюрист, умевший заигрывать с народом, чтобы противопоставить себя сенату, но в конечом счете исторически бесплодный, однако завоевание Галлии, равно как и установление режима личной власти сыграло прогрессивную роль... блаблабла...". А вот известный (надеюсь настолько известный, что и приводить цитату не надо) эпизод с Цезарем и пиратами окажется нам _очень_ непонятным. Откуда-то из "пиратов Карибского моря" - приключения какого-то Джека Ворбья. Ну захватили тебя пираты - сиди молча, не выпендривайся, жди выкупа, нет - он ходит по палубе, читает стихи и угрожает пиратам их распять, а они посмеиваются. Ну ладно, отпустили - так линяй отсюда скорее. Нет, он собирает корабли, догоняет этих пиратов и действительно их распинает, причем тоже не сразу - сначала честно пытется передать их властям, но когда понимает, что местный жулик и вор проконсул распинать их не собирается, делает это сам...

У человека этого типа, описанного Аппианом и десятками других древних историков, слишком много точек опоры на себя или на домашних и друзей, но гораздо меньше точек опоры на систему. И, соответственно, античный историк воспитывает человека , который распоряжается или, хотя бы стремится распорядиться своей судьбой. Современный человек имеет большинство точек опоры в системе, которая окружает его на самых разных уровнях, от государственной политики и макроэкономических спекуляций до повседневной реальности поликлиник, коммунальных служб, электричек и т.д. И задача социологизирующей историографии воспитать самосознание человека системы, человека своей партии, своего класса, своего социального кластера, до недавнего времени - совей нации, но сейчас уже нация была сочтена хозяевами дискурса слишком опасным "конструктом" и ее усиленно пытаются подвергнуть деконструкции. Разумеется, если человек системен, то он не всегда несвободен. Но, как правило, свобода современного человека это свобода частной жизни внутри системы. А вот если система по тем или иным причинам разворачивается против этого человека и начинает бить его по голове, то ситепень его маневра против этой системы как правило равна нулю. Причем и на практическом уровне, и на уровне самоосмысления. Какое уж тут противостояние, когда "производительные силы", "коллективное бессознательное", "борьба масс" и "долгосрочные экономические и климатические циклы". Давай, Вася, шагом марш в печку.
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 17 comments