Eгор Холмогоров (holmogor) wrote,
Eгор Холмогоров
holmogor

Categories:

На "Спутнике и Погроме" о блужданиях русской историографии

Мой дебют как автора "Спутника и Погрома". Тема несколько неожиданая - Акунин. Неожиданная потому, что я, кажется, на эту тему всё сказал. Ан нет.

Политические воззрения грузин на русскую историю: вивисекция Бориса Акунина — Sputnik & Pogrom

Очерк не столько об Акунине, сколько о государственной школе Соловьева, определяющей наш исторический дискурс, и об откровенной русофобии этого дискурса.



Русская историография сложилась в рамках так называемой государственной школы, которая воспевала нашу историю как процесс торжества государственных начал над племенными. Сперва суровые викинги (те ещё, по совести сказать, «государственники»), затем справедливые монгольские ханы и, наконец, приглашенные Петром Великим немецкие бароны загоняли славянское быдло в стойло великой цивилизации. Быдло упиралось, лягалось, рыгало, но, в конечном счете, пытками и казнями было приведено к покорности. Так-то и образовалась великая Российская Империя.

Другими словами, «государственная школа» в русской историографии предполагала, что становление российской государственности и приближение русских к высотам цивилизации осуществлялась через систематическое разрушение русского народа, через насилие над русским, славянским, этническим фундаментом, которое совершают залетные и доморощенные иностранцы, служащие государственной власти. Можно даже сказать, что для «государственников» «русское» это переходное состояние от «славянского» к «россиянскому».

Если вы полагаете, что я утрирую, то послушайте мнение Михаила Осиповича Кояловича — выдающегося русско-белорусского историка, славянофила и основателя русской историографической науки (то есть изучения истории и исторических исследований). Вот что он пишет в своем классическом труде «История русского самосознания» (36) об «Истории России» С.М. Соловьева — самого крупного представителя «государственной школы»:

«Идея разрушения действительно проходит через всю «Историю России» Соловьева. Мало того, проходит через эту «Историю» идея разрушения не только того, что само собой сложилось, так сказать, за глазами двигателей русской исторической жизни, но разрушения и того, что создано было и, по-видимому, хорошо создано самими двигателями этой жизни. Призванные князья разрушают племенной быт племен; суздальские князья, а за ним и московские разрушают удельно-вечевой быт; Петр разрушает строение московских князей, преемники Петра разрушают или переделывают строение петровское…» (37).

«Самое большое значение, самую широкую область деятельности он дает в этом случае государственной власти. Ее он считает более способной и бороться со стихийными силами, и направлять их к целям цивилизации; а в русском народе, в котором для этого тоже могли быть и не зависимые от правительства силы, Соловьев усматривает, главнейшим образом, не какие-либо определенные, культурные начала, а просто хорошую подкладку для правительственных действий…На историческом русском поприще мы видим собственно власть, которая исторически вырабатывает культуру и направляет к ней русский народ, а этот народ чаще всего является неподатливой, стихийной, как бы отрицательной силой. Вся русская история есть движение то стихийное, то обнаруживающее в себе проблески культуры, т. е. заимствований ее у чужих… Масса русского народа представляется неподвижной, косной, а вся прогрессивная деятельность сосредоточивается в государственности и постепенно передается народу» (38).

Именно Соловьеву Россия обязана тем, что мы не имели и не имеем ни национальной истории, ни национальной историографии. В то время как в Германии национальную историографию, ставившую в центр немецкий народ, создал Леопольд Ранке, в то время как во Франции историческая наука строилась на национализме, приобретающем у Жюля Мишле характер прямо-таки патетической истерики («святые штыки Франции»), в России Соловьев, ненавидящий «китаизм» любви к своему народу, безапеляционно заявил: «Неприятное восхваление своей национальности, какое позволяют себе немецкие писатели, не может увлечь русских последовать их примеру» (39).

Весьма характерно когда и по какому поводу это сказано. Тринадцатый том «Истории» Соловьева вышел в 1863 году, когда польский мятеж всколыхнул в русском обществе настоящее цунами патриотизма, сравнимое разве что с сегодняшним. И вот Соловьев спешит высказаться по актуальному вопросу, категорически патриотизм русским запретив. Русская история обязана быть историей отсталости и ничтожества, преодолеваемого лишь по пути на Запад. «Здесь бдолах и камень оникс».

Соловьев замечает, что может возникнуть предположение, что “племя, которое при всех самых неблагоприятных условиях умело устоять окруженное варварством, умело сохранить свой европейско-христианский образ… обнаружило необыкновенное могущество духовных сил» (40). Собственно, это и есть истинная философия русской истории, заключающаяся в одном слове — «невозможное». Русские стали великим европейским христианским народом в чудовищных климатических условиях на Севере и еще более чудовищных внешнеполитических условиях на границе с кочевой Степью. Это умение добиваться невозможного — формула русского национального успеха. Но, отлично сознавая истину, Соловьев сознательно затыкает её, ставит риторическую заглушку, запрещая патриотический взгляд на русскую историю вместо привычного дискурса сироубогости.
Subscribe

  • Мои твиты

    Вт, 11:25: Заключительный выпуск Муравьевского цикла - самый важный. https://t.co/DZ75bce6Ia Это рассказ о настоящей русской революции,…

  • Мои твиты

    Пн, 08:36: Только что опубликовано фото https://t.co/koSvz5BPZn Пн, 10:20: Задзенил свои мысли о Евгении Онегине как о романе культурных…

  • Мои твиты

    Сб, 13:05: Задзенил небольшой текст о генерале Дроздовском и о том, за что, собственно, сражались белые и были ли на Гражданской Войне "две…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 7 comments